Литературная критика

Александр Евсюков

Прозаик, критик, сценарист Александр Владимирович Евсюков родился в 1982 году в городе Щёкино Тульской области. В 2007 году окончил Литинститут им. А. М. Горького.

Публиковал прозу, стихи и критику в журналах «Дружба народов», «Наш современник», «Октябрь», «День и ночь», «Роман-газета», «Нева», «Вопросы литературы», «Homo Legens», «Сибирские огни», «Вайнах», «Бельские просторы», «Зинзивер», «Дон», «Нижний Новгород», «Подъём», «Волга — XXI век», «Гостиный двор»,  «Литературные знакомства», «Новый свет» (Торонто), «Звезда Востока» (Ташкент); во многих альманахах (в том числе «Образ», «Terra Рoetica», «Тула»), в коллективных сборниках издательств «Эксмо», «Никея», «Книговек», «Северо-Запад», газетах «Литературная газета», «Литературная Россия», «Русскоязычная Америка», «Вечерняя Москва», интернет-журналах «Кольцо А» «ЛИTERRAТУРА» и «Формаслов».

Лауреат литературных премий «Радуга» (2016), «В поисках Правды и Справедливости» (2018, 2021, 2022), Первого международного литературного тургеневского конкурса «Бежин луг» (2018), Всероссийской премии им. В. П. Астафьева (2020). Лауреат конкурсов малой прозы им. Андрея Платонова (2011), «Согласование времён» (2012). Победитель Российско-болгарского литературного конкурса (2017). Лауреат международных фестивалей-конкурсов «Русский Гофман» (2017, 2019, 2021), «Образ Крыма», премии журнала «Зинзивер» в области критики. Автор книг прозы «Контур легенды» (М. «Русский Гулливер», 2017), «Караим» (М. «Роман-газета», 2020), «Двенадцать сторон света» (М. «Формаслов», 2021), сборника критики «Принцип действия» (М. «Ларго», 2024). Проза переведена на итальянский, армянский, болгарский, польский, татарский, турецкий и якутский языки.

Интервью у прозаика взял Владимир Буев.

Владимир Буев (далее В.Б.): Александр, в ваших публичных выступлениях я часто слышу ссылки на Гофмана и его произведения. Судя по всему, вы знаете творчество этого немецкого писателя-романтика и сказочника чуть ли не наизусть. Вы также являетесь экспертом международного литконкурса-фестиваля «Русский Гофман», ежегодно проходящего в Калининградской области. Почему всё-таки Гофман, и откуда взялся в вашей жизни фестиваль его имени? 

Александр Евсюков (далее А.Е.): Здравствуйте, Владимир! Ну, наверно, в ваших словах есть некоторое лестное преувеличение. Я люблю и ценю Гофмана, прочитал и частично перечитал большую часть его произведений, посвятил ему свою статью «Гофман глазами Вальтера Скотта» и ещё одну прозаическую миниатюру, могу что-то процитировать, но специалистом всё же не являюсь. Случилось так, что я отправлял свои работы на конкурс «Русский Гофман», который стараниями Бориса Бартфельда и его сплочённой команды уже 10 лет проводится в Янтарном крае. Причём услышал я о конкурсе от нескольких знакомых литераторов сразу. Трижды входил в число победителей, а затем меня позвали в жюри. С тех пор в конце зимы и в начале весны я жюрю на «Русском Гофмане» хотя бы в одной из номинаций: в «Прозе», «Публицистике» или «Сказочной прозе».

В.Б.: Разумеется, нельзя не спросить о вашем самом любимом прозаике? Гофман ли это или кто-то другой? Почему именно он самый любимый? 

А.Е.: Спросить-то можно, но одного самого-самого любимого автора у меня, как это ни прискорбно или радостно, нет. Есть скорее круг произведений, которые я перечитываю или к которым мысленно возвращаюсь. Стараюсь в них дополнительно вникнуть, расшифровать что-то важное, но раньше пропущенное или вновь услышать слово как звук камертона. И да — лучшим книгам Гофмана всегда находится почётное место в этом сокровенном круге чтения.

В.Б.: Чтобы два раза не вставать. Какие авторы, кроме Гофмана, повлияли на вас и ваше творчество: как классики, так и современники? Или, если не повлияли, то относятся к числу наиболее любимых/почитаемых? Почему именно они?

А.Е.: Каждая книга хоть как-то да влияет: видишь или как надо писать или наоборот — как не надо. Очень повлиял мой мастер в Литинституте Михаил Петрович Лобанов, его столетие мы отмечали в конце осени прошлого года. Регулярно перечитываю прозу Пушкина, Лескова, Салтыкова-Щедрина, Чехова, Льва Толстого, Гаршина, малоизвестного в нашем полушарии мексиканца Хуана Рульфо. А мысленно возвращаюсь, как к собеседникам, например, к Андрею Платонову, Гайто Газданову, Акутагаве, Сент-Экзюпери, Фаулзу, Варламу Шаламову, Ивану Ефремову и Михаилу Тарковскому. Но каждый год открываю и кого-то нового для себя. Например, в прошлом 2025 году безусловным фаворитом стал для меня американец Томас Вулф, проживший необыкновенно короткую для романиста жизнь, он не дожил даже до полных 38 лет, но создал четыре больших и необыкновенно мощных романа, которые кроме него никто бы не осилил. Читать их поначалу непросто и необычно, но это начальное усилие окупает себя во много раз. А ещё порекомендую всем, особенно подросткам, документальную повесть Тамары Лисициан «Нас ломала война», написанную русской женщиной-кинорежиссёром по-итальянски и сначала изданную на Западе, а затем уже в России. Уверен, вы долго её не забудете.

В.Б.: Я слушал несколько читок ваших текстов на различных творческих вечерах, что-то сам читал в глобальной паутине. Вы всегда выступаете с короткими рассказами. Судя по всему, ваш нынешний конёк именно они. Почему рассказ и почему короткий? Расскажите, как вы пришли к этому жанру? Было ли это «долгой дорогой в дюнах»?

А.Е.: Выступаю с короткими и даже сверхкороткими рассказами, потому что начал их писать специально для выступлений на коллективных вечерах, поэтических марафонах и тому подобных мероприятиях. Это самый удобный формат — по недружественно западному «флэш-фикшн», когда можно услышать всю историю буквально за 2—5 минут. Такая работа заставляет отжимать из текста всю «воду», вычёркивать любое многословие, оставляя только самую суть. Насчёт «долгой дороги…» можно и так сказать, наверно. В школе я брался писать приключенческие романы, естественно всегда подражательные, но никогда их не дописывал. В Литинститут поступал уже с повестью. А там перешёл на рассказы. Но сейчас стараюсь совместить эти навыки: пишу роман, состоящий из сюжетно автономных, но в то же время взаимосвязанных повестей и рассказов. Подробностей раскрывать пока не буду.

В.Б.: Действительно ли, как представляется на первый (в также на второй и на третий) взгляд, вы выбираете для своих рассказов сугубо или преимущественно «мужские темы»? Некоторые критики пишут о том же…

А.Е.: Ну, я же сам — мужчина. Значит, мужские темы мне ближе, а критики за это ухватываются. Но скорее, всё же нет. В ряде моих историй и в главной роли, и во главе угла как раз женщины, а чтобы убедиться можете прочитать такие рассказы как «Ведьма», «Здесь. Близко», «Пёс с ней» или «Танцующий лес».

В.Б.: Каковы любимые темы ваших рассказов и почему? А каковы наоборот — не самые любимые (опять же почему?), но вами в рассказах периодически затрагиваемые или хотя бы один раз затронутые?

А.Е.: Любимые, как ни странно, более сложные, но интересные, как необычное упражнение или тяжёлый вес в спортзале. Для меня это события и поступки: случившиеся или едва не случившиеся, а изменившие свою траекторию за долю секунды до того, как им неизбежно суждено было произойти. В этом плане, наверное, интересно сравнить два моих рассказа, написанных с интервалом примерно в десять лет: более ранний «Караим» и совсем недавний «Однажды в Париже». В них даже — так уж получилось — имена главных персонажей одинаковые. И ситуации в некотором смысле похожие. Но кульминация и финал — очень разные. Ещё нередко ввожу в рассказы животных: от привычных собак и кошек до более экзотических существ. Но они всегда как-то взаимодействуют с человеком, становятся его проводниками, раскрывают и подсвечивают сложные жизненные ситуации. А что до не самых любимых тем и жанров — вот я никогда не считал себя фантастом, но в прошлом году написал сразу два фантастических рассказа и их тут же охотно опубликовали как профильные фантастические, так и вполне традиционные реалистические издания.

В.Б.: Критики также пишут, что в простые на вид тексты вы закладываете сложные подтексты. Интересно было бы услышать из уст автора, что же это за подтексты? Есть ли любимые темы этих подтекстов или они в каждом коротком рассказе разные? Или их вообще нет и, согласно известной фразе, каждый пишет, как он дышит?

А.Е.: Я всегда стараюсь уловить точку пересечения нескольких силовых полей, место, где они высекают искру, и как художник именно её зафиксировать. Если писать про что-то одно, выйдет плоско и неинтересно. «Старик и море» получился у Хемингуэя потому, что автор, зная все необходимые детали и многое сверх того, написал не только про конкретного старика и его рыбалку в море. Например, это также история о творце-одиночке, который день за днём ищет свой замысел, приманивает его, борется со стихией и с акулами-критиками, а до читателей, в итоге, довозит только обглоданный скелет. Это одна из возможных интерпретаций. Таким образом, мы читаем несколько совсем непростых историй под маской как будто бы всего одной простой.

В.Б.: То есть опять же по оценке критиков, за внешней простотой в ваших рассказах скрываются парадоксы и символизм. Если это так, то парадоксы на какие темы вам больше всего близки/интересны? Какие символы чаще всего используете в своих текстах?  

А.Е.: Тот же Хемингуэй говорил: нельзя запечь в тексте символ, как изюм в булке. Он либо появляется, либо не появляется там самостоятельно. Примерно так же обстоит дело и с парадоксами. Бывает, я их замечаю сразу, а бывает — только после продолжительной паузы. Но, в любом случае, не хочу лишать читателей удовольствия обнаружить их самостоятельно.

В.Б.: Я заметил, что когда известный писатель и культуртрегер Лола Звонарева говорит о вас и вашем творчестве, то всегда подчеркивает, что вы являетесь то ли потомком, то ли родственником Горького. Этот факт как-то повлиял на выбор вами писательского пути? Или, может, и выбирать было не надо, а гены рода сработали автоматически?

 А.Е.: Да, периодически мы в детстве заговаривали об этом родстве по материнской линии. И когда я узнал, что Литературный институт носит имя Горького, что-то в голове щёлкнуло, ну, будто лампочка на секунду зажглась, будущее подсветило, но вскоре как бы и «забылось», ушло на периферию. Так что склонность сочинять и записывать у меня проявилась самостоятельно, а Алексей Максимович был таким своеобразным маяком, подсвечивавшим саму возможность большого интересного творческого пути.

В.Б.: Как вы относитесь к фразеологическому штампу: природа отдыхает на детях гениев?

А.Е.: Я, кстати говоря, немало думал об этом. И на примерах знаковых деятелей не раз убеждался, что часто такая фигура как бы аккумулирует для своего прорыва энергию нескольких поколений, если не вообще всего своего рода, то есть, меняя будущее человечества, можно крайне негативно повлиять на своих близких: родственников и потомков. Правда, это чаще всего относится к политикам, но и больших учёных, и гениальных творцов тоже нередко задевает.

В.Б.: С вашей точки зрения, не означает ли строка забытого или полузабытого ныне поэта Владимира Соколова «Поэзия — вершина прозы, пар, отлетающий от уст» первичность поэзии и вторичность прозы? Или что-то другое? Как бы вы эту фразу интерпретировали?

А.Е.: Для начала, Соколов — реально большой поэт, мудрый и честный, с собственным голосом, но вот по-настоящему звёздным он никогда не был. Как и Боратынский, например. Думаю, смысл его афоризма в том, что именно поэзия способна в кратчайшей и легчайшей, как пар, форме передать дух происходящего события, процесса или впечатления. Чаще всего, по нескольким строкам уже можно почувствовать — перед тобой поэзия, а её автор — поэт. У прозы или драматургии в ход идут другие инструменты, требуется развитие идеи через характеры и ситуации. Поэтому 8 или 16 строк для признания автора значимым прозаиком будет всё-таки явно недостаточно.

В.Б.: У вас творческая семья: супруга — поэт. Мешает или помогает творчество одного вдохновению другого? Или ваши творческие сферы вообще не пересекаются, не мешая и не помогая друг другу?

А.Е.: Прямой конкуренции не возникает — скорее это такая возможность взаимодополнения. Мы с Любовью пересекаемся в качестве первых читателей друг друга, обсуждаем впечатления, честно указываем на недоработки. Это всегда помогает сконцентрироваться, чётче и яснее выразить свою мысль. Поддерживаем и выступаем друг у друга на мероприятиях. Иногда сотрудничаем напрямую: например, недавно мне в качестве вставки в исторический рассказ потребовался перевод ранее не переведённого на русский язык стихотворения по подстрочнику, и я с удовольствием доверил жене эту ответственную задачу.

В.Б.: Вы писали или, во всяком случае, пробовали писать стихи. Если я правильно понимаю, в результате отказались от этого. Во всяком случае, стали писать значительно меньше. Если всё так, то почему?

А.Е.: Да, писал и в ранней юности, и с большим перерывом позже. В итоге появилось несколько подборок в коллективных сборниках, и в толстых литературных журналах. Я понял, что смогу это делать на достаточно профессиональном уровне, но вряд ли у меня есть потенциал на большее — на то, что я сам ищу и нахожу у своих любимых поэтов: Державина, Лермонтова, Гумилёва, Георгия Иванова, Дениса Новикова, Бориса Рыжего или, например, чаще причисляемого к музыкантам Олега Медведева. И вообще, если стихотворение, пусть и с усилием, но можно пересказать сходным по размеру отрывком прозы, хорошей прозы, — это не прорыв в нечто надмирное, а значит, и не совсем поэзия.

В.Б.: Если не сложно, процитируйте, с вашей точки зрения, самое удачное или самое любимое своё стихотворение?

А.Е.:  Что ж, пусть будет вот это:

Из всех примет былой эпохи
Запомню, кажется, одну —
Ту, что вошла, как спирт на вдохе,
В другую реку окунув.

Увижу снова ближний берег,
Кровавый шар навис над ним,
Но я ещё во всём уверен
И встречам даже рад таким.

Ночами смотришь вверх и выше:
Там не тревожен ветки взмах,
А звёзды сыплются по крыше,
Чуть перезрев на небесах.

Никто не думал, как всё тонко,
И что взаправду та страна
Вдруг расползётся, как картонка
С пятном пролитого вина.

Отец в оцепененье ватном
Процедит: всё к тому и шло.
Багровый диск и свет закатный,
А мне казалось — НЛО.

В.Б.: В современной литературной среде вы считаетесь не просто автором короткой прозы, но настоящим мастером жанра. Можете назвать кого-то из талантливых молодых прозаиков, кто пишет в этом же почти минималистском прозаическом жанре? Если есть такие, то, с вашей точки зрения, почему именно они?

А.Е.: Спасибо за комплимент. А вопрос весьма ответственный. Среди совсем юных я пока не встречал уже готовых мастеров. Да, есть немало авторов с хорошим потенциалом, у них встречаются отдельные творческие удачи, но впереди у каждого свой путь — со своими искушениями и лично изобретённым способом прорасти сквозь асфальт бытовой рутины. Так что назову моих сверстников или о тех, кто немного моложе. Зато в этом списке появятся женские имена, а то всё сплошь мужчины... Итак, отмечу Наталью Мелёхину, которая ярко и глубоко пишет о современной деревне, Марию Косовскую, чьи рассказы наделены гармоничной и утешительной самоиронией, Евгения Сулеса, с моментальными яркими историями-вспышками, Илью Карамышева, работающего на стыке прозы с поэзией и Сати Овакимян, которой удаётся сочетать национальный колорит и приметы современности с экзистенциальной глубиной.

В.Б.: А какой из написанных вами рассказов вы считаете самым лучшим/удачным? Почему именно он? О чём этот рассказ?

А.Е.: Это как выбирать между успехами собственных детей. К тому же я уверен, что лучшие мои рассказы впереди, более того — уже на подходе. Но из относительно ранних и самых успешных назову, пожалуй, «Ведьму» —  она стала первой переведённой на иностранный язык и принесла мне заметный премиальный успех — российско-итальянскую премию «Радуга».

В.Б.: Возможно ли писателю жить только за счёт своего литературного творчества или оно приносит лишь разовый заработок и проходит по разряду «любительство»? Позволяет ли вам лично творческий труд зарабатывать на жизнь или для вас это тоже хобби?

А.Е.: Если позволяет, то, увы, только периодически — литературные премии с денежным содержанием или же работа в качестве редактора книг других авторов. Гонорары, как правило, имеют символический размер. Так что, если измерять профессионализм чисто по-капиталистически, как постоянный источник материального дохода — то да, это моё постоянное хобби.

В.Б.: Какой вопрос вы бы хотели услышать от интервьюера, но он (то есть я) его не задал? Сформулируйте вопрос сами и ответьте на него.

А.Е.: Тогда мой вопрос: «В каких ещё творческих сферах мне интересно работать и проявлять себя?» И отвечу так: в кино, художественном и документальном, в качестве сценариста, редактора и даже немного актёра. Это уже такая командная игра, когда каждое твоё проявление согласуется с другими, а каждый пас должен быть направлен по нужному адресу. И также в литературной критике, которую тоже считаю отнюдь не подённой, а вполне творческой сферой, позволяющей не только ставить диагнозы, но и влиять на развитие всей остальной литературы.