Литературная критика

Женя Ва

Женя Ва – прозаик. Родилась в Москве. Окончила философский факультет МГУ им. М.В. Ломоносова, ВЛК Литературного института им. М. Горького. Последние десять лет почти половину времени проводит в дальневосточных регионах. Автор романа-истерики «Магадан».

В недавно появившемся издательстве «Спартаковская редакция», созданном  культуртрегером и прозаиком Шевкетом Кешфидиновым и писательницей Верой Сорокой, вышло сразу несколько книг. Среди них — дебютный роман-истерика Жени Ва «Магадан». Его презентация состоялась в библиотеке Алексея Толстого на Кутузовском проспекте. Об этом и поговорил с писательницей Владимир Буев.

– Женя, у меня сразу два вопроса в одном. Они, на первый взгляд, кажутся разнородными, но мне почему-то видятся как смежные. Ваше имя Евгения Васильева: почему вами выбран псевдоним «Женя Ва»? И второй вопрос: почему роман не просто роман, а истерика? Как-то связано с вашим характером?

– Если набрать в поисковике «Евгения Васильева», то выйдет множество вариантов. Самый известный – связан с бывшей чиновницей из Минобороны, но также много художниц и писательниц с этим именем и фамилией. Это довольно популярное сочетание фамилии и имени. Поэтому хотелось немного дистанцироваться от других Евгений Васильевых. Если поехать в Санкт-Петербург, то каждая третья, если не вторая женщина будет именно Васильева. Придумывать другие имена и фамилию, тоже казалось не самым удачным решением. Зато вспомнилась расхожая фраза известного фильма: «Резать к чертовой матери, не дожидаясь перитонитов». Женей меня называют чаще, чем Евгенией. Если сократилось имя, то и фамилия должна была слегка усохнуть. Для гармонии. Это как готовить пирог. Если что-то уменьшаешь в рецепте, то пропорционально надо и остальное изменить. Если отвечать на второй вопрос, то мой издатель Шевкет Кешфидинов как-то спросил о том, как бы я могла охарактеризовать текст, и я спонтанно ответила, что это «роман-истерика». Поэтому и стиль такой хаотичный и немного нервный. Главный герой находится в коме, и вся его жизнь собирается в единое из разрозненных фрагментов. Роман получился из моего переживания, связанного со смертью дочери моей школьной приятельницы. Получилось, что моя дочь жива и растет. А ее умерла от апноэ. Это переживание вины, которой нет. Попытка изменить то, что произошло. Вернуть ей дочь. И даже в романе это получилось не так, как мне бы хотелось. Роман в какой-то момент сам стал писать свой текст.

– Из часового чтения фрагментов вашей книги на её презентации в библиотеке Алексея Толстого на Кутузовском я понял, что повествование в «Магадане» ведется от имени мужчины. Почему? У вас как автора были неоднократные поездки в этот город (и регион), и вы в реальности видели его как женщина. И впечатления были женскими. Почему вы решили «влезть» в мужской образ и написать роман от имени «лирического героя» другого пола? Впрочем, может, в каких-то частях книги повествование идёт от имени других, уже женских, героев?

– Флобер говорил: «Мадам Бовари – это я». Лев Николаевич Толстой написал «Анну Каренину». От лица женщин писали Цвейг, Гюнтекин, Пелевин. Можно открыть книги по женской психологии и удивиться, что большинство из них написаны мужчинами.  Возможно, это мое заблуждение, но мне кажется, что автор текста в каком-то смысле демиург создаваемого на страницах мира. Важен ли пол демиурга? Отличалась бы Вселенная, если бы Большой взрыв был женского или мужского пола? Наверное, это не так и важно. И, конечно, мне близка позиция Юнга про внутреннего мужчину в женщине и женщину в мужчине. Герой повествования – это призма, через которую ты смотришь. Некие очки, дающие другой фокус. В самом романе есть места, когда герой видит глазами другого человека, попадая в его воспоминания, но и там, как мне кажется, это именно другой взгляд на ситуацию, а не столько привязка к чему-то гендерному.

– Теперь расскажите, что вас так столь «кровно» связало с Магаданом и вообще с Дальним Востоком?

– Несколько раз в год я бываю в Магадане в командировках. И такие командировки случаются последние десять с копейками лет. Я вижу, как меняется город, начинаю его больше узнавать. Магадан, как и многие другие дальневосточные города и поселки, я узнаю через людей. Они делятся своими историями, переживаниями. Какие-то западают в душу и становятся моими историями. Магадан был выбран неслучайно. Это диктат первой главы. На курсах писательского мастерства «Возможные миры» я написала рассказ по мотивам истории, которую услышала в Магадане от коллеги. Из рассказа сложилась первая глава. Этот рассказ стал спусковым механизмом для всего остального рассказа, и локация была уже определена.

– В романе, если я правильно понял, проводятся прямые параллели: нерпы – это люди, которых ловят, убивают и разделывают для употребления в пищу другие люди. Промысловики-добытчики уже читали ваш роман? Если да, какие были отклики, и не было ли уже случаев или желания у работников этой профессии бросить свою работу и переквалифицироваться в управдомы?

– Там не только про нерп. Многие истории связан с медведями. Есть про мать-моржиху. Про охотников. Если отвечать совсем просто, то большая часть людей ест мясо. Понятно, откуда это мясо приходит. Чья-то жизнь дает тебе еду. Большая часть моих корней – деревенские. У прабабушки были овцы, коровы, гуси, куры. О скотине заботились. Понимали, что от их состояния зависит счастье семьи. Я, наверное, не смогла бы скрутить шею петуху. Уже моя бабушка не смогла. Как-то завела на даче цыплят, их вырастили, а в результате их отдали соседке. Одно из самых ярких детских воспоминаний – баранья требуха, приготовленная прабабушкой. Мне тогда было лет пять. Ничего в жизни не ела вкуснее. Люди носят меха, кожаные изделия. Один из персонажей романа, Велес – медвежий бог, говорит: «Я не видел ни одного медведя, который ходил бы в кожанке из человечьей кожи, но я видел людей в медвежьих шубах. Я видел людей, которые из кожи людей делали абажуры для ламп и сумки. Значит ли это, что ради своих детей я должен убить всех людей, пусть когда-то они и поклонялись мне и медведям? Но ни разу за тысячелетия ни один медведь не попросил меня убить человека, а люди тысячу раз просили дать им силу, чтобы завалить на охоте медведя».

– В «Магадане», как я понял, несколько сюжетных линий. Можете в качестве спойлера рассказать об одной? «Раскрывать все свои фишки» я не прошу, но хотя бы некоторые.

– В Якутии коллега рассказал мне про историю медведицы. Как-то в Нерюнгри приехал охотник. Охотничий сезон не был открыт. Он все равно поехал в тайгу, завалил медведицу и медвежат. На потеху. Медведица выжила. Стала его преследовать. Шла за ним по пятам. Куда он, туда и она. В той истории, которую мне рассказали, медведицу застрелили у одного из северных поселков. В моем романе она выжила. Ее история дается и глазами охотника, и через медведицу. В романе несколько историй про медведей, которые я слышала в Магадане, Якутии, на Камчатке и Сахалине. Например, история про медведя, который жил в рыболовецкой артели. Мужики как-то пошли на рыбалку, за ними увязался выращенный ими медведь. Они рыбу кидали в ведро, а медведь пытался ее вытащить лапой. В результате рыбу у медведя отняли, да еще этой рыбой отхлестали медведя по морде со словами, что его и так хорошо кормят. Приходят они с уловом, а их-то Василий в клетке запертым сидит.

– К какому жанру вы относите свой роман? Кажется, что это магический реализм. Во время читки я не мог отделаться от аллюзий к романам-сказкам Анатолия Кима «Белка» и «Арина» и даже к роману-притче «Лес». Вы знакомы с творческом этого советского писателя? Если да, было ли его влияние?

– Романы-сказки Анатолия Кима прекрасны, не случайно «Белка» награждена премией «Ясная поляна». Конечно, все то, что ты читаешь, на тебя влияет. Мне нравятся сказочные и фантастические мотивы в литературе. Это Гоголь, Салтыков-Щедрин, Пушкин, Бестужев-Марлинский. Готическая повесть «Упырь» Алексея Толстого – разве это магический реализм? Хотя история про современную автору жизнь. В юности я зачитывалась «Алыми парусами» и «Бегущей по волнам». Студентами мы обсуждали Пелевина, Сорокина. Можно ли назвать магическим реализмом «Мастера и Маргариту» или «Альтиста Данилова»? Мои близкие родственники обожают Лукьяненко и Головачева. Зачастую все, что читал отец – прочитала и я. Он оставлял книги на столе или диване. Побеждало любопытство. Думаешь, посмотрю, что там его увлекло, и уже не можешь оторваться. А какие-то книги уже пришли от меня к родственникам. Например, романы и рассказы Елизарова. Некоторые литературоведы, включая моих знакомых, вообще относят к магическому реализму только произведения латиноамериканских авторов. Кто-то смотрит более широко. Я как-то заикнулась про магический реализм в русской литературе, и на меня так строго посмотрели, что даже мурашки побежали по коже. Поэтому я бы скорее говорила о прекрасных мирах, созданных разными писателями. Удалось ли такой мир создать мне – это судить читателям.

– Параллельно в «Спартаковской редакции» вышел сборник короткой прозы «(Не)знакомые имена» с разными авторами. Туда же были включены два ваших рассказа «Лиса» и «Большое путешествие». На презентации вы читали «Лису». Опять магический реализм или что?

– Наверное, это больше про взгляд на мир. Помню, как меня поразила книга Андерсона «Воображаемые сообщества», а до этого «Симулякры и симуляции» Бодрийяра. Что есть реальность? Видим ли мы или чувствуем реальность? Насколько социальное реально? Чем дальше заходишь в лес, тем больше вероятность заблудиться.

– А кто из писателей, классиков и современников, оказал на ваше творчество большее влияние? Есть такие? Если да, то в чем конкретно это влияние выразилось?

– В некотором смысле я как сорока-ворона. Тащу в свое гнездо яркие понравившиеся вещи. И теперь они блестят для меня. Если перечислять, получится целая вереница писателей. И просто через запятую говорить об их удивительных книгах и мирах не хочется. Это уже часть моей жизни. Как что-то залезает под кожу. Бывает даже так, что придешь в парикмахерскую с книгой, чтобы пока краска сохнет на волосах, можно было чем-то себя занять, и уже начинаешь обсуждать с администратором и саму книгу, и другие. Иногда книги сами попадают в твою жизнь. Я очень переживаю, когда вижу, что книга где-то лежит. Мне сразу же хочется ее усыновить. А если берешь, то невозможно не читать. Книги, наверное, это не столько про творчество, сколько про жизнь, про смыслы, про взгляды. Иногда соглашаешься, иногда споришь. Бывает так, что взрослеешь, и смотришь иначе на прочитанное. Меняется призма. Как в калейдоскопе – вроде бы те же страницы – кусочки разноцветного стекла, только узор складывается иной. Очень привлекательной кажется идея Ролана Барта о смерти автора. Когда смысл текста формируется читателем, и точка сборки (каждый раз разная) происходит внутри сознания того, кто читает. В этом смысле прочитанные тексты живут внутри меня, став моей частью.

– Традиционные общие вопросы: каким образом у вас (или в вас) рождаются сюжеты? В какие моменты вас, если можно так сказать, торкает (дескать, о! об этом надо писать)? Как потом внутри вас развивается замысел? Есть ли план, которому чётко следуете? Сразу ли для себя знаете начало и финал или часто текст пишется «независимо» от задумки и воли вас как автора?

– Сюжеты рождаются через сны. Бывает, что на мастерской задали писать на какую-то тему, ничего в голову не приходит, тогда идешь спать. Не все истории пишутся быстро. Некоторые внутри должны созреть. Словно ты разглядываешь мир в замутненное окно, подходишь ближе, протираешь стекло рукавом, чтобы лучше увидеть, что же там происходит на улице. Что-то похожее на активное воображение Юнга.

– Романы-истерики или рассказы о каких городах будут следующими?

– Надеюсь, что выйдет мой сборник рассказов про Дальний Восток. Там по чуть-чуть про каждый регион Дальнего Востока. Один из рассказов про Улан-Удэ. Первое, о чем обычно вспоминают, когда речь заходит об этом городе, – голова Ленина. Рассказ про этот памятник. Сейчас у меня две задумки про Анадырь. Главное, преодолеть собственную лень.