Комментарий |

Эпос

Илья Кутик

Влюблённый Шекспир


Влюблённый шекспир

1 я там впервые увидел, как очиняют перья, вестимо, гусиные: оставляя лишь самый-пресамый их верх, что вельми элегантно, и это – по ходу пенья, так сказать, т.е. – «чик» пером и по пёрышку, и по жилке, где вибрирует самый стих. казалось бы! но – хоть бы хны стиху этому! и – вперёд перо, пока не сточится, а там не заточится и другое. смены перьев – автоматически, а эстетически – про очистку их и заточку изумляешься, как если б сейчас под ногою, a не сто лет назад ты ущипнул вожделенную старшеклассницу. заточка их – творчество той закалки, где глупеют слова о задуманной пьесе или – уж точно! – сонет, схалтуренный вместо и адресованный транссексуалке, бредящей театром; а сонеты – все халтура; халтурин, копящий взрывчатку вместо долларов иль, ну, песет под Зимним Дворцом – этакий скупой рыцарь, ещё один вариант мини-трагедии. вот вам сонет. плюс форма, плюс инерция. даже дар с капюшоном – дант, скушен в сонете без прозы. а уильям, он – перья. сонеты – суть паузы. их союз в том, что ему не пишется. транссексуалка эта – это другое. это – любовь. и в ней транс, так сказать, альтруизма. у уильяма, как у поэта, альтруизма тем больше, чем глубже в него он впадает, как ветви отваливаются от корней. что ж до его любви – то она полная: всё отдать – до алфавитной пыли, и ничего мне не надо. ибо любовь – движенье одностороннее, вернее – левостороннее, как Англия, или сердце, да и что он может отдать? – на сцене водрузить две-три фигуры, вложить им в уста метафоры – буро-сладкие карамели, чёрно-горькие лакрицы; их больше, наверно, ста на действие; и назвать это все – ромео и джульетта? – имея в виду себя и её – уильяма и виолу – выходящую замуж в день премьеры, как хочет того семья и сама королева, за знатного олуха почти что мужского пола. да, трагично! очень! то подлинное – то, что меж уильямом и виолой – он должен каким-то таким ножом вдруг да прервать. но поэт – в те времена – это заточка перьев. ведь сколько он ни обрежь их, а строчка не прерывается ни прежде и ни – никогда! – потом, что, в общем, и есть трагедия… 2 вот я и пишу про фильму, мне так понравившуюся, в которой разгулялся вовсю уильям шекспир. в сша на скорой с предсказуемой частотою за подобное умыкали поведение бы в отстои дантовы, где не в кале иль мочезжине соседа – мука, а в том, что не можно заснуть, поскольку выглядит так он, что его ухо грозней, чем вязью его ж наколка, и для ломброзо, и для любого, кто только ухо и видит из-за простыни, сграбастанной вместо плова в смуглой горсти где-то возле низа тела, укрытого с головою. ухо похоже на вход в пещеру, где кондиционер – альтернатива вою: шум не моря в раковине, а про веру, что она – единственная. я же – инак- омыслящий блондин. засни я, он, спорый на руку, не вытащит ли ботинок? ведь шнурок – тот мамонт и есть, который был нашкрябан в пещере до автопортрета. уж потом пошло сложно. ухо – тoже пещера, куда даже дантов муж, вергилий, не станет… плюха способна щёку взорвать, но – не ухо. тут нужна спецбомба, генштаб иль нато. а так, кто знает, не ждут ли там ещё серные некто. я-то наблюдаю эти чернявые волосы перед лазом в пещеру, кондиционером внутри приводимые в трепет, как будто пеленг нервов моих и мыслей. таким манером проходит уже пятая ночь. шестая будет, как пятая. в этом круге (ибо днём он спит тоже) мотая срок свой неясный, об этом ухе грежу, словно о бомбе или бобине с киноплёнкой, что в силе вращаться сама и не в силах остановиться… или же ухо это – диск автомата? он тоже схож с плёнкой, грампластинкой. чем курок не игла? – сверхчувствительная, как сон… едва коснешься – а) звук, б) кто-то узрел эдем… короче, ухо почти бесконечность, коль обречен на него и только. восьмерка в самой форме раковины его, в ней ноль – верхний и нижний – есть в область орка два лаза, наверное. а шекспир куда подевался? – да он всё в плёнке. днём вампир мой спит, а ночью мой выпивает сон. 3 вернемся к уильяму. там ушей – в фильме – нет. есть пьянство, блядство, есть неуплата жене алиментов; о ней уильям вообще и не думает; есть много буйства; месть тоже имеет место; всё – внезаконно, что проделывается героями; их срока даже трудно счесть, тянет так лет на сто, ну, может, скостили б за невменяемость до сорока шекспиру. но фильм – не об этом всём, что перечислено. перечислена – уголовщина, а фильм, действительно, о любви. подлинной. назовём это редким явленьем. мало кто в сша – я говорю ответственно – с ним сталкивался. трактат на вопрос «почему» разводить – это труд, а труд должен оплачиваться. стихи же – подобье трат, а не приобретений. короче, любовь – это то, что тут мало, кто знал и знает, зовя этим словом – я б сказал – то, что мы называем увлечением. это здесь – пик. опять-таки «почему», надо долго и нудно. краб обнимает песок сильнее, чем здешний народ. привык он здесь не держаться, не дорожить, и вообще. клешни давно повымерли, как и многое, как и внутри, как плюс то, что мы называем чувствами. ни одного, ни другого, ни третьего просто нет, потому норма наша – флюс для них и болезнь. надо вырвать – и с корнем, с первым сигнальчиком неудобства. так и делают. а с кино – это другое, это – там, но, не дай Бог, с ними. хотя – как упражненье нервам, не умеющим нервничать – это тоже забавно, даже в жизни, но чтоб по-быстрому, и рассказать: «вот такое – оно!» возвращаюсь к шекспиру. я думаю, что его, в общем, мало кто и просёк, хоть и дали, кажется всё, что бывает: все, так сказать, медали и прочая. но фильм – о любви, не – шекспире; о творчестве – в меньшей степени, хотя тоже. хоть последним движет любовь, как в данте, как, впрочем, у каждого нормального пищущего. что любит шекспир в ней? – плоть! – будет первый ответ. что любит виола в уильяме, в брак собираясь вступить вот-вот? – плоть тоже? или? – или! – будет первый ответ. – oна любит в шекспире шекспира. но и – будет второй ответ – первого самого (и в могиле будет) своего мужчину. хотя – мне скажут – зачем я гири аргументов преднамеренных подымаю, когда ясно и так, что сначала виола полюбила стихи, потом только тело, ими перепотевшее. на что я отвечу: да и нет. ведь любить стихи – необязательно вместе с автором под одним одеялом, с ртом полным ртом его. можно без этого! так точно и с плотью виолы. плоть ли только одну в ней любит шекспир? – за плотью он пёр в бардак до этого. нет, в ней он любит виолу, т.е. струну, откликающуюся на шекспира, и это соло её другое, чем, скажем, зеркало, которое в мире стоп не вибрирует, не говорит, не участвует; нет, виола для него – не инструмент, чтоб играть, а чтоб слышать, что он такое – сам. она ему – как лакмусовая бумага, дух понимания. он же ей готов отдать нипочему всё, что имеет. а имеет он ровно на все столетья вперед и ноль на сейчас. влюблён – это значит, что краны открыты полностью; душ на нее он обрушивает, плохо думая, не соображая вовсе – уместно то или это, нужно ли ей; к тому ж, что такого есть у него? – только ямб пятистопный и всё. чужая жизнь – потёмки, которые освещаются только лишь такой любовью, остальное – дедукция, ум, тактика, наконец. а увлеченье – с ним ведь не разглядишь ничего, кроме себя же в зеркале, и то перед встречей под названием bride иль groom. здесь два эти слова все понимают и ходят в них лет по двадцать. но – скучно. шекспир, виола суть абсолютная точность движения на скоростных средствах чувства навстречу друг другу (выделим!). оба пола суть оба пола при этом, но без вульгарности, вроде мужественного мужчины и обмякающего стебелька розы при виде грозы. шекспир – мужчина, но по природе он, извините, поэт, т.е. обратное ковбою и супермену, даже прозаику; строка его просто ёмче; поэт и думает-то быстрей, чем любой прозаик; мускулы у поэта, если он только не бездарь, а, скажем, шекспир, выпуклостью батарей вряд ли согреют дамское сердце; но он гибче лосося. это – другая планка. здесь всё другое. здесь бал правит скорость, движение, а не наращенье массы иль – укрупненье плана. теперь про неё. сказал кто, что женственность не мужественна? – это как сказать, что мяса женщины не едят, а – вегитариантки слошь. мужественность – не мужеподобье, но – риск; поступка внезапность, сверкнувшая, словно вторая брошь на собственном бальном платье. где та ступка, чтоб растолочь эти качества, добавив сперва в состав абсолютную женственность? – вот вам виола. что же лучше виолы? для уильяма? приплюсовав шекспира к виоле – получим мы крем для кожи или же гамлета, или пожар, иль ночь двенадцатую, или – да что хотите – утюг, ромео с джульеттой, огнетушитель, европу с прочь плывущим одним быком иль корриду со многими, иль – про постель – родео. любовь как движенье двоих и постоянное. вот что такое здесь это. творение. отсутствие всяческого испуга по поводу или без. эта часть – не утопия, а – бывает. вторая – наоборот: антиутопия, т.к. виола выходит замуж и плывёт в устьпиздюйск супруга, т.е. в америку. да осталась бы! но шекспир ведь и сам женат где-то в своём, таком же. вот и всё. полная комплиментарность, и – кранты. шипи сам на себя, поэт! половозрелость ранняя – ладно б… вьёт она из него верёвки – это хуже. но хуже совсем уже, когда совокупленье – с вертиго, а результат – он баран и бе- ременность на раменах, одна, другая… хужей детей лишь наличье жены. от их банды он и удирал к себе самому, чтоб хоть раз не поморщиться, хоть бы час провести без проклятий, а – высморкавшись на тротуар – ощутить свободу, как свежую рифму – как будто часть тела, скажем, колено иль мочку, от которых бросает в жар, словно в пещь даниилову… но а) не св. б) поэт в) нет львов; нет, короче всей полноты… что – кроме как самому этим заняться, и создать некий баланс, каков тот, наверно, и был до начала вопросов человеком куда-то кому-то в тьму, даже и в синеву, даже безоблачную – остаётся? но результат – всё больше этих вопросов, все меньше ясности. и не в смысле неба, а в смысле смысла их задавать… ясно: ад и рай – два ведра, оба всклянь – на единственном коромысле (не расплескались бы!) как две оппозиции. но – оппозиции ли? и на чьих коромысло это плечах? движется ли фигура с плечами? стоит ли на месте? – самый честный перенять эстафету от него а.п.чехов, однако чих, в нём слышный, смешит сам язык, и ясно – он гуру быть вместо него не может. ни при талантах, ни со своим станиславским, при всем гром––успехе пьес (что и есть станиславский), и даже от той херни, которую с а.п. проделывают на западе, ибо без вообще пониманья «чиха», т.е. табакерки и табака нюхательного, а короче – безделья (как бы – да день долой), в чём – весь наш драматург и то, о чём он... быка у него за рога не хватают, но посыпанные золой как бы изначально волосы – должны быть учтены. там нуль вопросов, тем паче – ответов. очень мало смертей. зато очень много скуки. и чаще всего – июль, когда очень душно. но бывает, что осень, когда сами знаете. плюс – вечное долото головной – у кого-то – боли. пейзажик тот ещё. где уж тут развернуться скорости… да, хреново. но: да, хреново – это еще не трагедия. это – быт, а не – быть или нет; так… не пришей лоскут к подкладке, что сыщется не у беркли, а у ялтинского портного, ушивающего пиджаки или демисезонный хлам, вроде, ну, легких пальто. люди нечасто, всё ж худеют, иль получают эстафету от собственных мам- пап. беспризорность материи – это почти что дрожь метафизики. бесконечность лишнего! а как же скука этого всего? ведь всё-таки, несмотря на наши «почти что», материя – есть материя. финский приятель юкка называл излишнее «звериным обликом», и был прав. кроя из стольких-то актов столько, ушивая, перешивая, внося четвертую стену и шкаф знаменитый, а.п. наобещал про ружьё (как жлоб из милиции штата монтана), что – стрельнет. что ему главное? чтоб живая, неотличимая от жизни жизнь ходила еще и по сцене! я б – мог бы – рванул оттуда на всех своих лапах! на кой мне ляд наблюдать наш террариум сквозь хоть четвертое, хоть десятое сткло! к тому ж я нас, может, не выношу как вид! а.п. – прозаик, хоть, говорят, и превосходнейший, но – скорость воображенья! здесь надобен скарамуш со шпагой – учителем, а не даже софокл. вот кто бы мог – еврипид! тот обучил бы скорости! да есть ли у них перевод? – да хрен, как сказал бы фальстаф. а.п. – читает, но больше – письма, а из множеств, которые травелог, т.е. все-таки про движение, предпочитает те, что от пня л.н. короче, а.п. – в эстафете бежать не может… добро ж и зло и так переполнены… но будут и ещё… хоть и всклянь… увы, я не вижу внутри нас (иль где-то), чтоб что-то отчётливо провело между где-то и чем-то границу хоть чего-то; чтоб рвы копались бы в душах (ну, совесть!..) или в истории (справедливости – нет!), или в снах (что – бессонница?); где кроме визии той вот про плечи, коромысло и великана, его несущего, и что нам угадывать? шекспиром – там, на гряде анд каких-нибудь снег панует; и это – та грань, за которою нет ни грана (ибо физически – невозможно) большего блеска, чем. но сложней ли, и отчего то же самое с формою коромысла? – великан если споткнется?.. возможно ли, чтоб черно всё время иль только солнечно? без равновесья? очевидно ль, что все на «о» во всевозможности «о, шекспир!» начинается, и ничто другое? если так, то кому на лифте столько кнопок? почему б не отдать добру предпочтенье, оставив зло – наконец – в меньшинстве? а так – это вечное фифти-фифти хранится, словно свеча, зажженная и горящая на ветру… 4 почему я написал об ухе, а не о зренье, ведь фильм – это зренье? – потому,что смотреть мне на мир было, как для старухи на ведро; верней – я ад увидал без шпор, чтоб подгонять, и несчетных дней впереди. впервые шёл не фильм, но ад по коридору, клянча таблетку для сна. сизиф с танталом в аиде эллады – другое. здесь вся карта мира – ламанча тире мельница, т.е. койка. сразив- шийся с ней по которому разу, глаз знает определённо: зренье, оно-то хоть и первично, но как бы векам слипнуться так, чтобы в этот раз это был брак, а не опять развод. впрочем, ад – это пакет, каталог пыток и открытий в себе – наиужасайшего. я б мог запятых наставить между – чего. но ряд по-карабельному длинен. – как я туда? – таблетки. – что называю адом? – жёлтый дом в сша. – как помпей, не съев язычок дрозда, умер бы, так я чей-то дрозд, и рядом со мной завсегда аппетит лукулла (к слову, тот дрозд был из сада лукулла). римлянам – всё, а скулы – славянам: как чистилище после ада, где скалы и которого у них нет теологически, ибо френологически все мы – почти портрет оного. быстрей, чем у скриба в «стакане воды», свои трагедии сушим одним глотком, принимая их в клетки; у нас даже волосы бороды, как на котурнах, на корешках быстрее растут, чем ком катарсиса. что знают о нем сейчас здесь по опыту, а не по книгам? – зеро. да больше и невозможно, не заторчав хоть раз от убийственного в себе или в ком-то. зерно страсти порой – это зубы дракона кадма, и вырастают в нас камикадзе, а не пшеница кормящая. мы спим на пружине ада, как матрас ни мягок, все. так что не стоит собой гордиться. лишь вспори его – ну, по запястью чем-нибудь – как пружина взовьётся, и ты уже в ее лимбе, а, значит, частью стал чужой компании, круга… и на круги вернуться – это понять: ты припёрт к стене, отступать некуда… дальше чем ад – нет ничего… что ж до стены как таковой – то не ищи в ней двери, там нет её… нету даже намёка, что, может, была… спина- стена: такова ситуация. всё ж не ад. ибо лицо твое смотрит на пространство, а не ухо, свернувшееся как ёж в щетине абрека. шекспир – разлучённый с любовью – тупик лопатками чувствует тоже; т.к. она шарнир, он дёргается, что похоже на ломку. в какой-то миг кукла берет перочинный нож и идёт как слепая, забывши про утварь, всеприсутствующую, как ёж, чтоб заточить – не то запястье, не то перо.
Последние публикации: 
Эпос (19/09/2010)
Эпос (12/09/2010)
Эпос (02/09/2010)
Эпос (29/08/2010)
Эпос (19/08/2010)
Эпос (05/07/2010)
Эпос (10/06/2010)
Эпос (27/05/2010)
Эпос (16/05/2010)

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS