Эпос
«В русской литературе есть ах!––Ахматова; есть мяу!––Маяковский;
есть ик!––Бенедиктов. Кутик––это тик–так, время––на секунды».
Андрей Вознесенский
«Синтаксические фигуры и знаки становятся объектами описаний
(сокращения, значки копирайтов, математические символы, т.е. типы
«дорожных знаков» и т.д.) и источниками переключений, мешком с
поводами, которые вынимаются с закрытыми глазами, как запечённые
в тесто записки в конце китайского обеда. Почти медиумальное автоматическое
письмо, иногда приводящее на память George Yeats. Очень резкое
ощущение сиюминутного присутствия, до ощущения вживлённых электродов,
очень неудобная, болезненная поза, чтобы повысить цену «сейчас»,
словно тебе надо удержать воду на лице и пройти через комнату,
и в этом монструозном, надломленном комизме есть и трагизм, и
внезапный приход в сознание с мгновенной переоценкой––«а на фига
мне это?» Безусловно, напряжённость ты создаёшь не только ситуациями
бессмысленности и иллюзорности выбора, лирического фатализма.
Твои «нарративы» впускают отстранённую взвешенность, отчуждают
авторский голос, превращают его в голос дублёра, диктора, вообще
случайно наложенной записи поверх существующей: палимпсест».
Парщиков––Кутику
«Стихи Кутика––предпоследняя остановка текста перед исчезновением,
практически полным растворением в темноте тишины. Дальше на этом
пути полном воздушных ям и провисаний оказывается только Геннадий
Айги. Эти двое, Кутик и Айги, следуют методе, сформулорованной
Элиотом в одном из своих «Квартетов» (западной поэзией здесь накоплено
больше опыта): «Слова отзвучав // Достигают безмолвия. Лишь порядком,
лишь ритмом // Достигнут слова и мелодия // Незыблемости…» Полнота
переживания становится просто–таки невыносимой. Проявление сразу
всех уровней поэтической рефлексии (иначе не услышат) способствует
накалу страстей вряд ли возможному или дозволенному. Поэтому всё,
что только можно микшируется, стирается, убирается в подтекст,
в неразличимость семантического сплина–тумана. Ровные дорожки
слов заменяются какими–то цирковыми, по форме, кульбитами, мостиками
пауз и тире, висячими трапециями дефисов и белых пятен. Высшая
стадия семиотической дрожи, мелко звенящей на снегу в каждом звуке
десятками смыслов… Тот айсберг, подводная часть которого лишь
подразумевается в чёрной тьме, но практически не участвует в осуществлении
надводного пейзажа. Стихи–вампиры: для их функционирования необходимо
твоё, читатель, непосредственное участие. Именно оно заполняет
все эти интенции и переходы, безлюдные, бессловесные кровью самых
насущных смыслов. Сама же по себе даже самая совершенная система
оказывается безжизненной».
Дмитрий Бавильский
«Илья Кутик––последняя надежда русской литературы».
Виктор Соснора
Серия «Русский Гулливер»
Основана в 2005 году
Издание подготовлено Центром современной литературы
Руководитель проекта Вадим Месяц
Главный редактор серии Александр Давыдов
Фотооформление Алексея Парщикова и Александра
Холопова
Комментарии Даниила Черкасского в редакции Алексея
Парщикова
Оформление Владимира Сулягина
Кутик И.В.
Эпос / Илья Кутик. –– М.: Наука, 2009. –– 000 с. –– (Русский Гулливер)
–– ISBN 0–00–000000–0.
Книга известного русского поэта Ильи Кутика представляет собой попытку создания «современного эпоса», в котором стихотворный детективно–мистический сюжет с загадочными убийствами и их расследованием дополнен семью книгами стихотворений («поэмами»), соответствующими одновременному прохождению героя «Эпоса» через уникально показанные Ад и Чистилище. Рай в книге – это последняя остановка героя. Автор так формулирует свою эпическую задачу: «Один из главных законов эпоса: если Ахилл бросил своё копьё––Гомер его не остановит. Cоздать нечто новое на территории Гомера и Данте – это сделать их не эпической моделью, а соучастниками эпического действия.» В книгe Ильи Кутика читатель найдёт множество авантюрных приключений и лирических откровений – не столько в жанре «Одиссеи», сколько в виде homage'a Голливудскому кино и детективам Robert van Gulik'a, мистическим похождениям Сведенборга и подглядываниям в другие миры Платона и Meister Eckhart'a, плюс образцовым «Кантос» Эзры Паунда и самым новейшим изысканиям психиатрии в области «borderline personality». Ад, Чистилище и Рай в книге––это те душевные состояния, которые преподносит жизненный опыт. Описанный как изнутри, так и извне, он и является фабулой «Эпоса».
© Кутик И., 2009
© Парщиков А., обложка специально для «Эпоса», редакция комментариев,
2009
© Черкасский Д., комментарии, 2009
© Холопов А., фото, развороты, 2009
© Сулягин В., оформление, 2009
© Центр современной литературы и издательство «Наука», серия «Русский
Гулливер» (раазработка, оформление), 2005 (год основания), 2009
Вступление
Эпос это всë называется, т.к. эпос – это
то, где все мы находимся, все приключаемся. Наши жизни, наши
страсти, страдания, и так далее. Он – больше нас и неописуем.
В нем нет ни конца, ни ответа.
Он – раскалëн! А мы – повторяю – внутри него, и – как будто бы плавимся,
как масло в бугристой каше.
Да не шарахайтесь так! Не бойтесь! Герои
не в полном уж беспорядке, а распределены здесь по книгам: у каждой из тех своя
причина была – и почему написана, и когда, и – зачем она здесь. Я же строю
на ваших глазах, причëм! – Раму эту, эти сваи вот: для общего их,
совместного их жилья.
Будем называть эту форму – Рамой. Для удобства. А я вас попробую провести
через жизни героев – в виде ада, чистилища и рая – у Эпоса моего,
но – спокойно и постепенно.
Oбъясню – принципы. В книгах – все три даются, что ли, так, как и
переживались бы все – ад и
чистилище с раем в чтении – т.е. душой, собственно! – то есть,
теми жe (почти) методами, что для тела
выбирает, к примеру, Данте: в раю, к примеру – мучительнo совсем (а у меня – и
при чтенье); а в чистилище – ощущенье
шатания вашего над пропастью и расчитывание лишь
на воздух, на его – твердь. А в раю – ну, по-райски, хотя – встреча в абсолютном
свете вряд ли не может не резать глаз, так ведь? Тени
у меня или люди? – вы спросите. – Когда как, порою – сам не знаю, и они –
сами не знают! – если их даже растормошишь.
Но это всë эпос, т.е. ведь нарратив, да? – так что даже и при раскалëнной
топографии происходящего – она понятнее Наполеону
или луноходу, чем, скажем, даже автору: ведь стих идëт то вверх—вниз,
разветвляясь, но всë же – не дальше вбок, чем от прожилки своей –
ну скажем, резьба у клëна;
а то oн взмывает—падает, а то движется снизу—вверх: то по одному, то по
другому, очень трудному, часто, склону.
Вообще ж – всë, что я пишу сейчас, есть работа, возможная лишь – спустя
написание, или, скажем так, окидывая взором уже всë пройденное, –
эти свои: ад,
чистилище и рай. Когда я – был ещë в первых двух иль в предбаннике, я и сам
того не знал, хотя
мог бы и догадаться, будь я чуть... Но – Бог, видно, решил за меня,
как некоторые говорят.
В общем, получается так, что эта Рама моя – своего рода ещë и
само-расшифровка, само-
комментированье того, что – во время писания – шло лишь путëм руки...
А что – там! – перо лакало –
это одно, и вовсе другое, что выйдет ещë – здесь вот, в Раме...
Ибо строится эта Рама
опять же! – на ваших глазах... Есть чертëж в голове, это – да;
но нет для вычерчиванья –
никакого человеческого лекала!..
Глава Первая
1. L.D.: Медуза
Я жил много уж лет в – каком-то нигде. А из местности, т.е. из жизни, меня вытеснила – своим парашютом-то, волочащимся по земле! – медуза: грудастая, как детский водный матрас, плюс растаявший студень из ножек и выгнуто—спускающаяся – вечно у меня в головe, и на стропax – словно вопрос: А зачем – всë это: тебе? – и бьющая: то тяжëлыми, то чуть менее – мерзостями бытия, затянутыми в рейтузы белого облака выгнутостей в коленках, поддающих сзади и не скрывающих даже, что они-то и есть – присос- ки и щупальцы, ну, понятно что свойственные всем: медузам, кaльмарам, скатам, осьминогам и так далее существам из Жюль Верна!.. Верно, ну а зачем – мне всë было это? – когда всë – такая тоска там, что даже шевелить плавниками – своими! – собственных сил-то и жаль?.. Вот так – акулы с дельфинами и выживаются – и кем же, а? – да медузами! – распухшими на интеллекте тех плюс их скорости, а потом уж – с желе- зной неотвратимостью и начинают распухать они в формулу – H2O4 самого... А там даже с Музами приходится обращаться, как с мухами, ухороводившимися до попадания прямо в формочку для уже подрагивающего желе. Oна подносила, как робот, мне – в присосках и щупальцах – жидкости: белые, бесцветные, как она сама – джин, водку, граппу, или – цвета песка морского – виски и бурбон, или текилу... Поила, короче. Естественно, красное, скажем, вино вмиг обнаружило бы еë подлинные масштабы, еë – засилье во всей моей площади... Так содержаньем моей поверхности стало – уродливое еë дно. И всë-таки – привыкаешь. Раздавить еë, знаешь, что нельзя: уж больно велика – объëм студенистости наползает из каждой щели, как ни пытаешься удрать от неë. А там и разбухает по-новой, надувается как шар, в котором – ни дышать, ни двигаться – нeчего! В нëм – выход только один: проколоть шар изнутри, чем-нибудь вроде – события! – Рефлекс сокращения у щупалец из «Не отдам!» превращает их в мстящие, но (всë-таки!) выпускающие тебя – висюльки... Медуза эта – в общем-то василиск, конечно. Но – лишëнная магнитного – у тех! – взгляда, а – берущая собственной массой и вашей – уже! – немощью бороться с ней... Что там ни булькай, а она – страшное морское растенье из купольных, хоть и думает, что она – ну надо ж! – наяда!..2. LSD: Lake Shore Drive
Я удирал от Медузы – и сколько раз! – по трассе-краcе, бегущей берегом Мичиганского озера. Сия трасса называется – как путешествие по наркотику, одноимëнному, но – не даëт тебе правa выбора, как и тот, а лишь кое-где позволяет себe завихрения, довольно, правда, размашистые – для стабильной-то скорости! – но я воспитал в себе асса вождения, а т.е. – удиранья от слизи, и не любуясь – даже! – в правое сткло своë ничем, что там деется – в зелени или в воде!.. Мчусь, обгоняя, наперегонки, а – чего, кого ради-то? – спросим себя – только сейчас! – ради чьей-то марионетки, а-ля!? А тогда – я – да! – не спрашивал, a мчал всë – к! – лишь только бы – успеть, и – хоть вселенная перекренись! А что ведь оказывается-то? – главное: а чтоб, как радио поëт—говорит в машине, так и в жизни: т.е. – что? – фон, да? – и ты – нужен как именно фон, а не – действие, которым, как Лев, весь горишь! Так вот – удираешь от слизи, а – вляпываешься сначала под ботало церковное, а потом – сразу и в лëд: да, в предательство! в чудовищный обман—трюк, а потом уже начинаются-то все предбанники и души... От белых калл, т.о., так вот! – совсем рядом до кала ада, оказывается, а ты, собственно-то – как в линейкe с быстрым увеличительным стëклышком, к ней приклеплëнным, а выдуманной – «то тут, то там» г-ном Бомарше. Она кaк, что ли, логарифмическая... Tолько знак логарифма – это вроде как червь такой: Я – тире – изгиб в – Tы! Ибо – сегодня, как знаем, ты бог-то бог, а завтра и – червь!.. Но ведь даже и гусеница на листе есть самый сгусток вопросa: кверху – башки! – A – что, если?.. Но вопросов ведь этих-то – ты- щи, тучи! – т.е. комарьë вопросов!.. И всë-таки главный из них – как логарифм под лупою: те- ло вопроса, к тому же змеиное, и он раздут вo щеках, словно кобра, и так же точно шипит, как та: – Я вложил в тебя своë жало, а что же ты сделал с ним, а? – Я – огниво, да-с-с, a ты – трут, а не трутень какой-нибудь—пчела на колëсах, ибо драпаешь ты – от Музы своей, а не от Медузы! Электричество – я дал еë щупальцам, а тебе – ведь! – его я вложил-то – в уста! – Ш-ш-ш, ты думаешь, что это – что? – шина, не приведи Господь! – или, это – что? – когда она, любимая твоя, спит – да, спала! – а ты – чтоб не будить: в голове произносил этот язык змей? Нет – это я показываю тебе шум от жала, твоего – будущий! – и хватит думать, что на спидометре твоëм язык милей, нет, это всë – шиболет пространства и то, насколько ты стал (с ним) смелей, прямей. – Есть, о да есть! – наркотик—пространство!.. Время же – вопреки сказаниям – ничего и никого не лечит! Забыться – это, конечно, можно, но – поможет ли? Ведь ты – пробовал, да? Прикинь, во что тебе обошлось – забытьë... Ты – повезло! – проснулся, a пространство – как та граница на линейке, которая – под квадратиком—микроскопом – может – ещë ведь оказаться интересной плюс ещë сдвигаться или вперëд—назад, или – просто так: увеличиваться для мозга... Т.е. был некий пункт, точка, а стал-то! – фонтан—укропом карты – заблагоухал, разоткровенничался – как обелиск Аврелия со слоником бабушкиным, иль кино—колонна Траяна (про даков), или же – что? – Град. – Т.е. – а зачем больше одной трассы, и вдоль вод, одному человеку-то – на его жизнь? – Ведь я, в общем-то, сейчас шиплю—говорю не об этой вот трассе-красе, а о трассе вообще... Как ты ни уходи в стороны, ни кружи—петляй, а у кого-то – где-то там, наверху – есть такая же линейка вот с лупой – и на тебя, друг! – как ты ни кличь еë: шоссе, straße, улица, drive, avenue, via, rue!..3. Inner Drive: Schiller & Goethe
Вместо, представьте, бурных объятий двух бурь и натисков – индустриальный американский мозг удумал две тусклые параллельки улиц, с тем самым углом, где стоит себе – дом героини. Шиллер бы сделал: бу-у! – его обитателям, как приведение в простыне... А Гëте бы – тот бы весь пух в постельке каждой их – взорвал по-бoнaпартовски! – чтоб разнëсся слух—пух над Чикаго не о Вертере застрелившемся, а о ветре – разворошившем покой в покоях каждого частного случая безопасности – мечты этой женской, в особенности... Неспособность шага – никакого! риска – никакого! – а какие ж тогда – Гëте с Шиллером, а? – все бури держатся и дрожат на коих! Но – договоримся сразу, читатель: у меня – героини не будет! Вместо неë – место для чего хотите: воображения, пустоты, других героинь... Но – повторяю – героини нет! – украдена... Кем? – вот их-то и опишу: они здесь – орудуют! Она же – жена мне. Если бы – ну невеста хотя бы – то, наверное, описал бы... А так – зачем? Нет – и всë. Горе. Проклятье она. Cгинь!.. Taк в проломы пушечных ядер – устремляется конница и пехота, но сначала от них, от ядер – дымные облака, похожие на ничто, на смерть, наверное, или на что-то, что ждëт вас – за рваной звездой в железе, не переступишь – обдирая бока – ту и себя пока...
Глава Вторая
1. 1-ое августа, 2005 год
Сегодня мне – 44. Палиндром—срок. Как тут ни взлететь, сложив—распахнув крылья, и оказаться в правильном месте, чтоб опять крылья сложить, сесть где-нибудь и дожидаться ангела-хранителя, будь тот в компании других ангелов, иль посреди тропы – один-одинок- одинëшенек, как человек, в ангельском том пейзаже; ибо мне главное – что? – а дождаться его и спросить кое-что – прямо, в лоб. И он – вот! – появляется... И – не один... Т.е. – идут двое ангелов. Кто-то когда-то сказал мне, что у меня их – вообще-то – два. Ну, два так два. Лучше же, да? Хотя – кто что знает... Но идут они по тропе, то ли беседуя, то ли еë вообще стопою даже и не касаясь – очень уж тропа никуда их не продвигает, хотя и служит, видимо, для нарратива—беседы их, как внутренняя канва. Я-то знаю – из Сведенборга – что ангелы говорят – чем-то вроде телепатии, т.е. ты-то – им думаешь свой вопрос, а они – тебе отвечают внутри тебя же, на него... Так что я, собственно, на большее и не рассчитывал... Ну, сижу и сижу – спрашивая, так сказать!.. Внутри. И от этих-то пантомим внутри себя – у меня начинается: шевеленье волос, как от ужаса, т.е. – пренеприятная – и именно где-то извне, по коже моей! – возня. И тогда на 44-летнюю башку мою, вынесшую многое и саднящую теперь так странно вот, что хочется чесать и чесать еë яростно, до крови – сходит облако! – Это странное чувство, как будто бы ты угодил в общество пронизанных солнцем теней! И тут-то я и увидел – склонëнных над собою – непонятно для чего, но понятно что – они двое и наготове – двух ситцевых юношей-сестëр, чьи руки – как у хирургов иль пианистов, только пальцы – ещë длинней!.. И – усадив меня лицом к востоку, т.е. так, чтоб мне видно было – восхождение Льва из ночи, как его лоб разгорается во все стороны – гривой, пробивая – ночь; а потом – лапы расталкивают осколки еë – эти юноши-сëстры тут стали перебирать мои волосы, блондинистые мои, длинные, которые я короче так и не смог подстричь; и так вот они – всë перебирают и перебирают их – пальцами, которые умнее расчëсок, жëстче щëток, и – страшней, чем анастезия граппы. А я – не внутри себя, а по-настоящему – слышу, как стучат их ресницы! слышу и дыханье их: это – словно с балкона в опере уметь вдруг расслышать во всей дальне-оручей оркестровой яме – лишь два смычка: у первой скрипки и у виолончели – тягучие, разные, сливающиеся дыхания!.. А что же делают они, а? – в волосах- то моих! – так я – уже полусонно – но ещë успеваю спросить у себя, успеваю выкрикнуть в себе! – Но те еле-еле во мне! – реагируют на этот вопль-вопрос, т.е. – улыбкой! – И – продолжают рыться-рыться, гарпуня что-то там в бело-жëлто-седо-коричневатых власах моих... И тут – вдруг! –