Рейтинг публикаций

В безбрежную ковыль скакун каурый правит. \ Ему всё нипочём: как с белых яблонь дым. \ Судьба моя легка – я ж на зарю поставил! \ Но если Бог оставит, \ тогда – \ совсем один.

Кроме человека с его мозгом, прочих живых существ и их окружения - близкого и дальнего, - ничего более не наблюдается тем же человеком. Правда, косвенно он же ощущает нечто невидимое, которое влияет на его поведение. Кроме того, человек предполагает, как бы над собой, кого-то неведомого и всесильного, которого он страшится. Так ли это или нет?

"Множественность форм бытия" – в этом был основной пафос интеллектуальных тусовок российско-евро-американских мажоров. Именно это они декларировали в качестве универсальной инструкции. Однако всё их совокупное поведение как раз и разрушало и вконец разрушило эту множественность, сведя мир к одному алгоритму. Множественность форм бытия чтит границы, их неприкосновенность, только тогда формы существуют и растут в натуральности, то есть в естественности целомудрия. Любая форма становится фальшью, т.е. "артистическим" кривляньем, если за ней начинают наблюдать. Вот почему проект "глобальной" культуры не мог не провалиться в тартарары.

Литератор Вольф Эрлих, причастность которого к убийству Сергея Есенина ныне широко обсуждается среди почитателей творчества великого русского поэта, уже тогда был известен своей «прозорливостью»: он безошибочно мог определить, кто вреден русской литературе. Портрет «вредителя» рисовался самыми мрачными красками.

...из двух несчастий нельзя сложить обоюдную радость. Так же невозможно любовь заменить каким-либо другим, пусть самым тёплым и самым душевным чувством. Любовь – это судьба, хорошее чувство – всего лишь сюжет. И как судьба может протянуться за границы конечной жизни, сюжет способен лопнуть в самый неподходящий момент.

То есть, здесь вам и Смерть автора, по Барту, и «коллективное бессознательное» Юнга в глубинах сказочного эпоса и прочая «грамматология» Деррида. А всего-то читали сказки с фонариком под одеялом!

В «Дневнике литератора» он запускает свои дроны-драконы в петербургские мрачные небеса и даже разводит питомник этих крылатых змеев по месту жительства в районе Александрино, приобщив к этому занятию живущих поблизости приятелей-литераторов.

Ни прошлого, ни будущего нет. \ Есть только яблонь мимолетный свет. \\ Они цветут в весенней синеве, \ Не помня об асфальте и траве. \\ Не ты их видел в прежние года. \ Ты был другим. Был мир другой тогда. \\ А в будущем… кто может предсказать, \ Что ты увидишь этот свет опять? \\ Не опуская торопливых глаз, \ Иди, смотри, живи в последний раз.

...Достоевский запросил у Каткова неслыханную для себя плату — по 300 рублей за лист. Раньше тот платил куда меньше. Хотя «богатый» граф Л.Н. Толстой получал — и это хорошо помнил Достоевский — по 500 рублей за лист «Анны Карениной». У Достоевского выбора не было: как и в годы «каторги» у издателя Стелловского, да и у того же Каткова нужно было продавать работу вперед. Ни он, ни любой другой русский писатель XIX века, живший исключительно литературным заработком, на «богатство» рассчитывать не мог.

В деревеньке полусгнившей, старенькой \ Нет давно ударников труда… \ Если не хлебнуть с утра по маленькой, \ То мозгам хана или труба. \\ В деревеньке тихой, экс-удаленькой, \ Удаленной к черту на рога, \ Летом я ходил в подшитых валенках \ И выращивал цветок багряненький \ На могилу Общего врага.

Некто жизнь мою прожил уже, \ За меня жизнь мою уже прожил, \ На моём прожил жизнь кураже, \ Жизнь мою за меня подытожил.

Они пошли по дорогам истории, разглядывая памятники, замершие словно актеры на сцене. Заходили во дворы архитектуры, развернувшиеся в пространстве, как декорация театра. Отдыхали в саду библиотеки, вкушая плоды с ее деревьев. Разглядывали картины на стенах галереи, рассуждая о характерах их персонажей. Они бродили, как бродит осень, желтыми листьями, шатаясь любовью, качаясь Венецией, и заблудившись на улице чувств – сверялись по карте разума, напоминающей узоры мрамора. Вечером сидели в кафе, обсуждая свои планы на завтра. Электрочастицы бежали по проводам к лампочкам, продлевая их мысли, упирающиеся в стену. Наступающая ночь была для них миром звезд.