Рейтинг публикаций

Шутка ли – через несколько дней я устроился на работу сторожем-дворником \ В детский сад, расположенный напротив твоего дома. \ Я получил возможность выть по ночам, глядя на окна твоей квартиры, \ как сторожевой пес – на луну.

Из меня сначала тоненькой струйкой, а потом горячей волной уходил страх. Страх смерти, страх оторванных рук и ног, страх перед боем, страх после боя. Даже в самолете он еще присутствовал – не все самолеты возвращаются в свои аэропорты. Я с ним сжился, я привык к нему. Он, родненький, стал частью моей жизни. Иногда он пытался вырваться и завладеть мной, но я научился им управлять. И, вдруг, страх ушел. И тело, которое привыкло находиться в полной боевой, и разум, контролирующий эту готовность, потеряли между собой связь.

Утрачивая реалистичность видения, теоретизм превращается в инструмент господства социальных групп, связанных с идеационным производством, над обществом.

Он боготворил, поклонялся и служил Нине, у меня ни на секунду не возникало сомнения, глядя на них, что она действительно для него настоящая мама. Было смешно наблюдать, когда он еще маленький, неловкий, пытаясь предугадать ее пожелания или, услышав просьбу, адресованную даже не к нему, бросался исполнять, при этом что-то ломая, разбивая, нанося урон себе…

Дух – мост между ничто и бытием, между солнцем сознания и луной сна, \ Он – миражи прошлого и будущего в неуловимой пустыне настоящего, ни то, ни это вечности, \ Ветер, кружащий песчинки мгновений, наметающий города иллюзий, \ Гонящий волны душ за горизонт бытия, в пропасть абсолютного Я.

когда летит цветок \ и птица расцветает \ забвение \ как талый снег \ утащит в тень \ и душу не пускает \ самозабвенно старость \ шепчет в ухо \ а юность лишь тоску \ читает на губах \ разлуку и разруху \ и рубаху \ раз-отданную в прах \ так птица вянет \ и цветок \ спускается с небес \ теряет тело смысл \ и слово вес

Если человек умеет думать, понимать какие-то глобальные вещи, он станет от них независим. Он сможет создать свои правила игры.

Я помню её полудетскую руку в своей, полувзрослой...

Как бы ни проявлялись симптомы этой болезни, о них всегда узнавали внезапно. Как бы ни разнились, прячась друг за друга в лихой чехарде пойманные и уловленные проявления, самым надежным знаком оставалось выражение глаз, у всех заболевших испуганные глаза, потупив взор, сообщали медики и журналисты. (...) Были ли испуганными мои глаза...

Обычно представление о столичных заведениях складывается превратное. Тогда было – что там всё по блату, либо о необходимости каких-то нечеловеческих способностей, чтобы поступать туда на учебу в адъюнктуру. А со мной беседовали нормальные доброжелательные офицеры, без тени снобизма, все, как один, толковые. И самое главное – никаких даже намеков на какие-то неделовые взаимоотношения, типа родственников или каких-то сомнительных услуг. Всё – как учили: в науку – предъяви научную квалификацию. Может быть потому, что мне повезло попасть на выучку к поколению фронтовиков. И первому послевоенному поколению офицеров. Они всё мерили по-настоящему. Это меня (простите за напыщенность) окрылило.

«Вот ведь людей убили, а жалко почему-то только собаку…»