Рейтинг публикаций

Меня неизменно поражало и поражает, как могла чуть ли не вся художественная и мыслительная элита двадцатого века работать на технизированную цивилизацию, то есть говоря попросту на велиара, затаптывая культуру, которая всегда локально-почвенна и в этом смысле приватна. Боги всегда домашни, иначе они становятся идеологическими колотушками. Или звонкой пудрой для лжепоэзии. Культура – это не просто домашне-ландшафтное состояние человеческого вещества, но застенчиво-целомудренное его состояние; это сама наша никому и ничему не подчиненная потаённость, то есть нечто непродажное.

Всем нам хочется похайпить, покрасоваться, написать в комментариях чего-нибудь умненькое, чтобы нас заметили и сказали: о, какая интересная мысль! как стильно вы рассуждаете... а умеете ли вы легко танцевать мазурку? да-с, умею... ну пойдемте, потанцуем... Вот как это работает. Вот к чему приводит бегло схваченная образованщина. К "приходите вечером на сеновал". И в этом котле высокосветской пошлости всё и крутится. Вот уже 200 лет как.
Все мы дети Отечественной войны 1812 года, которые никак до сих пор не могут уяснить ее главный урок: главный враг России не француз, а безмозглая французистость, галломания, иногда оборачивающаяся таким же безмозглым "патриотизмом" а ля Ростопчин.

Всё поэтично очень, абсолютно не проверяемо, и живёт, живёт, привлекая умы, века….

«Оборачиваемость», оборотничество современной жизни – в обязательстве непрерывного начала заново, в императиве мобильности, постоянного потребления и одноразового использования, в нестабильности социальных и профессиональных отношений, статусов и идентичности, – знак непрерывного возрождения жизни с неуверенностью, постоянной шаткостью, смятением, тревогой и пустотой. Открытость этого эссе усиливается временным расширением. Здесь не только о живописи (импрессионизме), но и психологии текучей личности.

...характерной чертой всех трех видов фатализма является его (фатализма) попытка выдать себя за то, чем он не является. Равнодушный фаталист вовсе не равнодушен, но в душе надеется, что проблема как-то разрешится. Оптимистичный фаталист вовсе не оптимистичен, но ему и вообще-то жить надоело. Наконец, фаталист просветленный пребывает в постоянном мраке. Отсюда следует, что, в общем и целом, фатализм – кривая жизненная стратегия, но, так как и жизнь очень часто бывает крива, то…

Радикальный индивидуализм – вот режим функционирования современной человеческой цивилизации. Всякий индивидуум теперь стремится обретать и сохранять устойчивость своей собственной жизни исключительно благодаря самому себе (субсистенциализм). Ему совершенно безразлично, кто и что ему говорит, советует, рекомендует; он решительно создаёт только такие ценности, которые стоят чего-то материального, имеют вес исключительно для него самого. (...) Не нужно никакое глубокое, цельное знание, нужны лишь навыки, пригодные для поддержания этой самой персональной экономической устойчивости. Моральные нормы имеют значения лишь в этом отношении, а за пределами они катастрофически быстро исчезают.

В связи с подготовкой сразу в нескольких странах пилотируемых полетов на Марс, на что уже истрачены миллиарды долларов, имеет смысл задаться вопросом: возможно ли освоение космоса, а также пилотируемые космические перелеты в настоящее время к планетам нашей звездной системы и, предположительно, обитаемым планетам иных систем?

Причинность и закономерность воспринимались как нечто противоречащее природе, ниспровергались как нарушение естественной свободы. Судьба, а не бездушные причинные связи правят миром! Молодой Эрвин Шредингер в 1922 году провозгласил освобождение от предрассудка абсолютной причинности, выражая свои мысли буквально в моральных (квазиморальных у Формана) выражениях, по существу проецируя их на социальные отношения.[6] Макс Борн весной 1928 года, бичуя причинность как детерминизм, утверждал, что «такая концепция природы является детерминистской и механистической. В ней нет места свободе любого рода, будь то воля или высшая сила».[7] Примечательно, что крайность тотального механического детерминизма прошлого периода с его простыми и «очевидными» взаимосвязями заменялась противоположной крайностью, в основе которой была тёмная стихия и «наслажденье битвой жизни».[8]

Поскольку определение Л. Н. Гумилевым динамики целостных сообществ, который поименовал их этносами, достаточно проблематично, постольку имеет смысл на ряде примеров определить динамику целостных сообществ по их активности.

Определяя сущность, характер этого повествования, надо назвать его историческим, сквозь которую ярко просвечивает миф. Соответственно и образ Моше в историческом повествовании носит явственные мифические черты. (...)
Умирая, миф оставляет после себя готовые привычные формы, которые народное сознание заполняет содержанием новым и актуальным.

... Бытие-в-истине существует или нет. Третьего не дано. Пути к бытию-в-истине не подлежат разглашению. Нельзя привнести извне мудрость. Фиглярство – сколько угодно. Форм симуляций поэзии – бессчетное количество, как форм человеческой лжи и ложных путей. Истинный путь один, и он невидим извне. С предательства истины начинается путь к успеху.
В момент омертвения души искусство стало нагло играть, созидая откровенно пустотные конфигурации, рассчитанные на тот или иной эффект.

Никакое наше отчаяние перед ужасным состоянием мира не отменяет того факта, что сущность мира и индивидуальной судьбы всегда была катастрофичной: видимо или невидимо. Без давильни нет сока. Сока духа, хотя бы капли; хотя бы силуэта коровы. Самые отчаянные вопли доносились из уютнейших жилищ спокойнейших времен.