Гнездовья талой воды. Из дневника волонтёрши
Светлана Леонтьева (01/04/2026)
1.
Дружба – это лик Богородицы в Храме,
дружба – это солдат мраморный ребёнка спасает.
Дружба – это котёнок домашний, тот самый,
запертый в грязном чужом сарае.
(Его спасаешь, а он кусает!
И ходишь после – рука распухла!)
Дружба – это не про медовуху,
не про похлёбку, не чай с конфетой,
словно сто грамм, стакан, сигарету.
Дружбу, мой встречный знакомый, отведать
просто не предлагают!
Дружба – это рубаху последнюю
снять и отдать. И остаться в бюстгальтере.
Это, как жилка под крестиком медная
тихо пульсирует. Дружбу с писателем –
только не с ним! Словно Гамлета с Йориком,
как Терпсихора дружит с Истоминой,
Я нынче еду – оконные дворники
лёд соскоблили вдовою соломенной.
Ну что за письма – дружим онлайн мы.
Дружбу дари одиноким ты дамам.
Я не такая.
Я жду трамвая!
Где нет трамвая, ни рельсов, ни шпал нет.
Я не храню ничего на память!
Просто я знаю, друзей не теряют,
к ним по сугробам ползут, в кровь сдирая
руки! Случаен – ты. И я –случайна!
Всё остальное лишь тёмная тайна,
о, как я много теряла. Но дружбу,
эту вот кровную, братскую дружбу
смерть не возьмёт. Где, скажи, её жало?
…Друг мой, я руки его держала,
как же он мог? Он был другом мне вечным!
Он бы, конечно, мог бы поберечься.
Но не случилось.
Поэтому, нужно ль
мне говорить этой лживою речью,
коль ничего ты не знаешь про дружбу!
2.
…мужчина пишет: «Друзьями останемся!»,
то значит, он дружбы с тобою не хочет,
то значит, в его голове с тобой ночи
вместе с любовными жгучими танцами.
И сколь не лижи эти раны ирисками,
они не станут из горького кислыми.
Такой мужчина похож на ёжика.
Ах, Саша, ах, Саша, ты хочешь лепёшечек?
Свежих, из мяса с тонкою кожицей?
Меня не бросали, но чувствую дождик я,
меня не любили, но словно разлюблена…
В тебе все обиды от женщин ожили
с твоими криками, книгами, шубами!
Ах, Саша, Саша, ты хочешь шанежек?
И пирогов со сгущёнкой, с вареньем.
Ну, что ты, Саша, как будто маленький,
когда скользил ты по мне коленями,
когда скользил ты по мне городами,
и площадями скользил, и аллеями,
и это всё называлось – мистерией.
Была три года глухой тетерей я,
такая маленькая и несуразная.
Ну, здравствуй, град мой имени Кинутый,
с домами, улицами, лабазами,
дорогой, базаром, сугробами, рынками.
Ты из девяностых, а я двадцать пятого.
Какая дружба бандита с ангелом?
Какая дружба волка с халатами?
Не обменяться, прощаясь, взглядами.
Люби Наташу – кусочек лакомый,
люби жену, как настойку с чагою.
Другого поля я, Саша, ягода!
…Зачем, не знаю, в подушку мятую
всю ночь проплакала!
3.
Ты вчера написал коротко в телеграм мне:
«Я люблю тебя. Но предлагаю я дружбу…»
Глупый, дружбу, не дружбу не предлагают,
ты, наверное, спутал всё.
Слушай!
Да, поправила прядь на челе твоём просто,
да, стихи написана про чайку с откоса.
Понимаешь, не ты и не он – тонны, тонны
этой гуманитарки – тяжёлой, бездонной.
Реки, реки её! И течёт она в море,
в то огромное красное синее море.
А вы здесь окопались в тылу, где салоны
красоты, рестораны и фуникулёры,
и мужчины, желающие лишь издаться,
поэтессы мясные, как в глянце!
Мне терять уже нечего.
Я объясняю:
ни любви, дружбы, секса, ни денег, ни шубу,
ни трамвая, ни лая, ни каравая
не прошу я!
Всех чертей, что в душе жили, я отпустила,
всех Кремлей я зубцы криком поцеловала
и все чаши разбила, что высек Данила.
Неужели вам мало?
Из своих рукавов лебедей окрылила
и все камни из сердца повыдрала силой.
Просто мне нужен Киев!
Позарез нужен Кий мне,
Щек, Хорив и сестрица их матушка-Лыбедь.
Я сама эта Лыбедь.
Я – белая глыба.
До людей ли мне – грешных, мясных, рукодельных?
Не смеши ты меня!
Мы общались неделю.
Ресторан? Да, хорош.
Шуба? Тоже неплохо.
Если уж умирать, то не от любви мне
и ни этих касаний и тоненьких линий.
Если же воскресать, то за всю мне эпоху.
Я хочу дарить мёртвым свой крик. Выдох. Вдох ли!
Мне детей в этих бабах убитых родить бы.
И вот этих замученных в Судже – чтоб жили,
долго жили и счастливо.
Дай же мне силы
снова вырастить в ангеле белые крылья.
Лишь вот этим я счастлива, милый.
Всё равно издадут меня где-нибудь, как-нибудь,
но в другом переплёте, не в этом, мещанском,
всё равно на моей будет улице праздник.
…А вчера наши ехали, и так их жахнуло.
Так тряхнуло, что небо открылось в алмазах,
в этих самых алмазах, что ты обещал мне.
4.
Мне так не хотелось с тобой прощаться,
хотя мы сроду с тобой не встречались.
Точнее виделись так, но не часто,
как просто знакомые: ты, я и чайки!
Белые, белые, белые чайки,
они поднимались, как бури, над Волгой.
Как мог ты подумать, что мне нужен долгий
с тобою роман?
Одинокий, случайный?
Агапе и акме, экстаз прямо в душе?
Читай про шесть признаков ты равнодушья,
читай про семь признаков ты любопытства.
Зачем мне всё это? Где яблочно-кисло?
Где пресно? Где горько? Где попросту скучно?
Не слушай ты сплетен, к словам не цепляйся,
желайся кому-то!
Мне – белые чайки,
как ангелы чистые, чистые, чистые!
Как будто бы флаг наш российский на майке,
как будто бы ландыши, что серебристые!
Я запах люблю сигарет дымно-стойкий,
как запах воды, запах влаги и пота.
А всё остальное, поверь, просто враки,
я лучше гулять буду с глупой собакой,
я буду крошить хлеб тупым воробьишкам,
когда мы отгрузим груз с гуманитаркой:
носки да варенье,
печенье и книжки.
Встречаться, мой праздничный друг, это слишком!
Для этого надо бельё кружевное
и тонкие-тонкие нежные руки,
чтоб гладить по бёдрам сладчайшие муки,
стонать от экстаза! О, нет. Стороною
пусть минет сия чаша, чувство седьмое.
Хотела ли я чтоб реактор-читатель?
На чаек хотела смотреть я, как Сатин,
выкрикивать, что «человек звучит гордо»
и, словно бы чайки, рвать Волжское горло!
5.
Ещё раз о дружбе с тобой и со мной,
как Южного полюса с северной мглой,
как белого пояса с чёрной землёй,
как будто бы тыла с войной.
Где каждый день трупы, трупы и трупы.
А что есть у нас? Чай, котлеты, два супа.
Совсем не хочу я выглядеть глупо.
Но если кричу о войне, то я глубже
в неё зарываюсь почти что до пупа.
Она каждый день снится, снится и снится,
кто рук не терял, ног, ни даже десницы,
какая такая есмь дружба? В мещанском
твоём понимании? С примесью глянца.
Листай свои книги,
твори свои миги.
А мне – большой палец от скрюченной фиги!
А мне сладкий воздух в кружочке от бублика.
Ты съел этот бублик.
Ты съел этот коржик.
Любил меня час, в грудь мою губы торкая.
А что скажет местная, лживая публика?
Ну, правда, что скажет? Обмажет ли в саже?
Иль дёгтем ворота? Не знаю, что горше.
Кричать:
- Я красивая?
Выть:
- Я хорошая?
Я съела свой борщик.
Ещё раз о дружбе, плечо подставляя.
Ещё раз о дружбе: рубаху – на! Хочешь?
Россия меня любит – карие очи
и жилка её во мне бьётся живая.
Да, я не святая.
Россия святая.
И снова светает, светает, светает.
И я в ней светаю, светаю, светаю.
Вот это – есмь дружба. А что между нами,
лишь то, как ты в грудь мою рот свой макаешь.
То вовсе не дружба. А похоть простая!
ТАЛАЯ – от слова ЛЕДЯНАЯ
1.
Чтоб быть красивой, вечно молодою,
румянец через щёки – маков цвет,
ты умывайся талою водою
аж ломит зубы, но лицо умой ей,
остудно, обережливо от бед!
Особая есть стать у талых вод.
Стать колдовская! Приворотный стебель,
листочек алый, журавлиный свод,
вода сия – замешивалась в небе.
А всё, что начиналось там, где высь,
где паволока звёзд, скрещённых в теле,
то лечит лучше роз и чистотела,
и отмывает душу – грязь и слизь.
О, приворотная, о, женская, моя!
О, город газовых и кружевных подшалков!
Такая ты – как из небытия.
Ты где была, скажи, и где шаталась ты?
Благословен теперь Четвёртый Рим,
и первая Москва, и каждый город.
А талая вода, как будто грим,
на щёки, грудь твои течёт сквозь ворот.
Мы из воды вот этой, не святой
уйдём сквозь пальцы, растворимся в нетях.
Но талою водою буду петь я,
в уста твои вцепившись красотой.
2.
Россия, Русь, размах, раздолье, речь!
Прислушиваюсь к звукам – эко диво!
Так речью можно приласкать и оберечь,
лечь подорожником,
обжечь лицо крапивой.
Емелюшкой взойти, ложась на печь
да под топор лечь буйной головою.
Не мы её – нас выковала речь,
и за неё – родимую! – шли в бой мы.
За фильм «Калина красная», за песнь
Егора Летова, за то, что Цой наш вечен,
за жаворонка, вот он – в небе весь
комочком серым, что врачует, нежит, лечит!
Москва не верит никаким слезам
и никаким не верит уговорам.
В ней всё есть. Даже Киевский вокзал,
чтоб из Печёрской Лавры выгнать своры,
залегших там, раскормленных чертей.
Настанет день!
Терпение не вечно.
Исчезнут тени в полдень! Несть теней.
Мы скрепимся былинной русской речью!
Нас скрепит Пушкин, Лермонтов, Шукшин,
Булгаков и Цветаева
конечно,
Речь наша мужественных на века мужчин.
Речь наша прадедов и верных женщин.
Мы состоим – кто ж спорит? – из воды
на девяносто, говорят, процентов,
мы состоим из дум и мыслей ценных.
Но наша речь, как матрица плаценты,
и в муках мы смогли её родить!
3.
Здесь небеса ушли в рассветы
кровавые, как три полоски,
огонь смертельный ввысь воздетый
на снег стекает алым воском,
«твои стихи, как с фронта сводки!» -
сказала мне сестра-Елена,
когда стихи кромсают глотку,
я их в мороз сама раздела,
их голое без кожи тело
сияло! Словно дева, плотски.
Мои стихи, что крики бабьи,
их повторяли эти ямбы,
склонившись прямо у могилы.
Я руки им, стихам, держала,
не отпускала. Я зубами
вгрызалась в них. Был рот кимвалом
бряцающим, а медь – звенящей.
За Часовым струились яром,
как мёртвый взвод до неба зрящий.
Но бабы выли у могилы,
стихами – что как сводки, выли!
Я слышала – о, как кричали,
я тоже им – стихам – кричала
убитым мальчиком из Курска,
убитой девочкой из Суджи,
убитой женщиной с Донецка.
Вот чем, скажите, мы их хуже –
чем англичане и французы,
что лопотали по-немецки?
Мои стихи, как с фронта сводки,
как Щек, Хорив и Кий с сестрицей.
Натянутые в горле нотки,
вставляющие в рёбра спицы.
Больнее ран. Вольней неволи.
Как одеяльцем подоткнули
лежащее открыто поле.
Мои стихи грубее сводки,
колючей, жёстче. Рви в клочки их,
бросай на землю и ногами –
топчи, топчи. Кий, Щек с Хоривом,
с сестрою Лыбедь сами, сами
пусть добывают этот Киев
и собирают камни, камни.
И век стоит и два Россия.
Во-первых, это так красиво!
А во-вторых, денафикация.
Ужели доживём до сих мы?
И я прошу тебя – пожалуйста,
разбавь мои мне раны водкой.
Вот этой самой русской водкой.
Я слышала, что строят город
как раз, где Киев, где Крещатик,
там под землёю мёд и солод.
Река Почайна. Дети в чатах.
Лишь бабы воют на могилах,
им выть ещё день и столетье.
Нас не простит ни миг, ни ветер,
ни слово, пущенное в штольню.
Нас не простят ни те, ни эти.
Давай простим друг друга, что ли…
4.
Он – контрактник, укутанный куполом,
лежащий под Мариуполем,
половина в России, половина ступнями в Европе,
лежит, как у мамы в утробе,
раскинув руки, раскинув ноги
лежит, как младенец, что на прогулке!
Младший сын мастеров чудо-меча.
Она – медсестра. Горит, что свеча
от попаданья снаряда в чрево.
Ей поёт Ирина Аллегрова
в не выключенном наушнике слева,
поёт и не знает про радиус вектора.
Да святится Москва моя, родина
со всеми планами на наступление!
Февральское, летнее и осеннее
с её огромными лесом, болотами
с глазами синими, васильковыми,
империи нашей – имперские земли!
И птиц золотых ей и скифское золото,
коня, царство, пушку, из снега постели.
Приказывай! Ждём. Мы плетём свои сети.
Упрямо плетём – бабки, ты, я и дети,
а всё остальное – наверное, глухо,
для всех кругов ада, что виделись Данте,
приказывай, ждём мы, наш коменданте,
что разве заставишь писать стихи духа.
Один только Пушкин мог. Лермонтов. Вяземский,
люблю этот город я нефтегазовый!
Теперь всё иначе: полно наших мавиков,
подземных ходов, укреплений со стенами.
Благослови, коменданте, солдатиков,
теперь не иначе идём в наступление.
Я рада, что русской родиться сумела,
Господь любит всяких нас с телом, без тела,
мы – эта старуха, дитя, юнец, дева,
мы та медсестра, что с разбитым коленом…
4.
Одно я знаю, как перебирались
солдаты наши вброд по талым водам.
И командир молчал. Он шёл по талым
со всеми вместе бродом.
Хотелось крикнуть. Но змеились вздохи.
Перебрались и стали греться чаем.
(Не зря на гум-пайки мы собирали,
не зря орали мы прожжённой глоткой…)
А командир ругнулся: «Лохи, лохи!»
Те, кто хотели просто отсидеться.
С простреленной гортанью рухнул Лёха,
блевал он чем-то красным цветом сердца,
и чем-то белым, как цветы акаций…
И вот с тех пор, как слышу шум водицы,
мне хочется пойти сражаться, биться!
Ну почему не все пошли сражаться?
Вы, мамы, видно, плохо воспитали
своих сынов безвольно, отстранённо.
Я своему внушала сыну: «Павел,
вот – родина! Храни! Она – икона!»
Последние публикации:
"...Нам настойку с репьями алкать!" –
(05/02/2026)
Сонька Золотая Ручка и Софья –
(08/12/2025)
Ноев ковчег Русского Поречного –
(03/10/2025)
Античный цикл –
(25/09/2025)
Стихотворения из сборника "Времена" –
(20/08/2025)
Так вынянчил в порыве зим –
(16/06/2025)
Исторические зарисовки –
(28/03/2025)
Белый Яр –
(20/02/2025)
Версия Вселенной –
(09/01/2025)
Деревьев мысли прочитаю –
(09/12/2024)
Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы
