Рейтинг публикаций

“Новый мир” Твардовского во многом повторил судьбу “Отечественных записок” Некрасова...

12 и 13 главы романа новозеландского прозаика, с самого начала написанные по-русски (а не на английском), посвящённые России и ищущие российского издателя.

...А Валентин Берестов был сказочник – и… кто сказал, что праведность не входит составляющим элементом в эту специфику?

Говорят, что существует красота человеческих страданий, что весьма сомнительно, так как это скорее красота воспоминаний о человеческих страданиях, то есть, попросту любование со стороны, своего рода садизм, оправдываемый, или, наоборот, усугубляемый, так называемым состраданием. То же, и красота смерти. Она, разумеется, не в пику уродства жизни, а во славу этого уродства, но парадокс в том, что чем красивее смерть, чем больше в ней "красоты", тем меньше уродства жизни, и самой жизни.

...Всё в нашей жизни радостное в нас через усилие получается. Так уж повелось на белом свете. Без усилия нет удовольствий. Всякое затем послабление и есть твое счастье. Грустно тебе – сходи потрудись, дров наруби, травы накоси - сразу отпустит. А если обратно – на печи весь день пролежал – то только печаль преумножил. Спорт этот ваш - не зря же оно. В чем смысл? В напряжении тела и радости последующего отдохновения. Баню возьми...

...я присутствовал при самых, казалось мне, первых приобщениях к новым – будто они только-только сошли с конвейера, – образцам культуры. Не без насилия над собой я начал впитывать их. Окуджаву воспринимать без отвращения, как и других бардов, от ударов по гитаре не вздрагивать в испуге, как и от приволакиваемых в песни тайги, электричек и тут же, почему-то, Освенцимов. Несколько примитивно все это. Но я понимал: это язык интеллектуалов. (И стал замечать, как потом образцы распространяются среди студентов. Так они превращались в ширпотреб.)

Рассказы на "р", и "с" из азбучного цикла "Сторож, богородица, ангел".

...к этой осени я доказал нечто беспрецедентное. Сделанные работы по алгебраической топологии казались мне серьезными. А точнее – многообещающими. Дух захватывало так, что я их еще не решался никому показывать. Они не соответствовали никаким канонам: внешне выглядели как лоскутки, а содержали – я знал это – побольше, чем кандидатские диссертации.

Вот и получается: книга выходит, а ее как будто нет, сгорела дотла, и пепел упал в землю, ждет зерна:

Мне не хочется спать, не хочется пить. / Чай, читать книжку не хочется. / Сердце с похмелья как вдруг начинает бить, / Можно портвешечки жахнуть, но не в одиночку же.

Везли нас, как обычно, в телячьих вагонах с железными печками, стоящими посреди вагона. Проехали Вологду, ехали по направлению на Архангельск. Не доезжая 130 км до г. Архангельска есть станция Обозерская15, вот на ней нас вы­садили, посадили на открытые автомашины и повезли нас ближе к фронту. Оде­ты мы были так: валенки, шлемы, тёплое бельё, фуфайка и шинель, плащ-палат­ка, а мороз был 25–30–35 градусов, промёрзли до костей.

Пал Иваныч, ввиду преклонного возраста, впадал иногда в летаргический сон. Мог спать десять дней, и больше. А когда старик просыпался, Висельник норовил взять у него интервью: не видал ли бывший революционер во сне что-либо пророческое, связанное с судьбами России?