Рейтинг публикаций

В город приехал Агдам на колесах, / Осень и мокрый табак в папиросах, / Очередь, очередь - долгая мама. / И вот объявляют - нету Агдама.

Мысли бьют по вискам, словно комья земли в крышку гроба, \ Сколько раз с той поры расцветала сиренью земля… \ И бежит по спине ненавистной волною озноба - \ Что по возрасту мне ты годишься давно в сыновья.

Автор не перечисляет шесть доказательств Божественного бытия – он убежден, что открывший книгу, в состоянии отыскать седьмое.

Накануне дня рождения был в церкви – хотел точно выяснить, можно ли отмечать сорок лет, устраивать праздник. Многие считают, что нельзя. Плохая, дескать, примета. Отстоял службу. Молодой попик, помню, крестился уверенно и даже щегольски, так, словно ордена себе на грудь привешивал. После я подошел к нему со своим вопрос

Простите эти глупости, / Весны лесной сиреневой, / И лета среброокого / И осени мечтательной...

...телевизионный канал «ВОТ», что значит «Ваше Общественное Телевидение», согласился сделать пробный, или как они выразились «пилотный», цикл телепередач с участием модераторов и активных членов философского кафе под названием «ВОТ философия». (...) Для первой передачи была предложена тема, которая, как говорится, у всех на слуху, а именно, «Медитация о гламуре».

...смысл социальной маргинальности, отказа от привычных карьерных схем, так называемый "уход в тину", для культуры андеграунда 70-80-х годов не сводился к только к диссидентскому протесту против политического режима - в значительной степени это был и эстетический жест, признание имманентной художественной ценности бытия люмпена.

В переводах Константина Мамаева: Бог часа ("Над головой моей власть твоя..."). Боги ("Ты, тихий Эфир! Красиво, всечастно укроешь..."). Ход жизни ("Большего ты хотел, но любовь притиснет..."). Эдуарду ("Вас, старые друзья свыше, бессмертные..."). Вулкан ("Теперь приди и укутай, дружеский Дух Огня..."). Ниже Альп ("Святая невинность..."). Мужество поэта ("Не родны ли с тобой все живущие").

Однажды любимый хлебный киоск философа закрылся. Он был безутешен и много дней подряд предавался печали. Когда его пристыдили, что, мол, он печалится по недостойному для философа поводу, он согласился и стал печалиться так, чтобы другие не замечали его печали.

Наташа, как хорошо, что ты перевезла нас из этого ада, – сказала Эндрия. – Ужасно боюсь за своего старшего сына.

Сократ: Заговори, чтобы я тебя увидел.
Пифагор: Молчи, и чтоб я тебя не видел.
Вот почему люди тянулись к Сократу как к человеку, а к Пифагору – как к божеству (поэтому же к Сократу тянулись единицы, к Пифагору же – массы).

В белых разговорах часто мелькает о власти большевиков слово "хамодержавие". Может, стоило потоптаться вслед за этой путеводной ниточкой и тогда по-другому раскрутилось бы красное движение. Но это был бы другой роман и другой писатель, которого, скорее всего, от нынешнего поколения мы не дождемся...