Рейтинг публикаций

Мулло Абдулло. Так с почтением называли моего хозяина жители махалли. Его любили и уважали за то, что он всегда был готов помочь и старым, и молодым.
Мой хозяин никогда не терял расположения общества. Будь то свадьба, вечеринка или какое-нибудь другое торжество, его приглашали в первую очередь. Когда он приезжал в гости, хозяева встречали его радушно и всегда сажали на почетное место.

...Никакой зауми. ...От врождённой ли скромности? Нет. Просто авторы не знают. Не в курсе. Не замечены и не привлекались. Дело швах: не читали, не прошли посвящение, с тайным знанием не знакомы. Оттого, строго по Канту, они щиплют за задницу реальность, данную им в ощущениях, дуют на неё, на воздухе проветривают. Они понимают всю невозможность выразить герметичность «вещи в себе», а потому следуют линией наименьшего сопротивления, то есть, находят грустным героям, где портвейна бутылку, а где и водочки – и, глядишь, дело то пошло! Задвигались герои, зарозовели (а девушки – зарделись, потому что они студентки отделения восточных языков и изучают сансткрит).

Только чёрное зеркало Сознания покоится между чашами Его весов, между всем и ничем. Лишь в нём Абсолют может отстраниться от Самого Себя, от величия и ничтожества, от жизни и смерти. Ничто ведь тоже бытие, но только без событий, с белым шумом хаоса и зияющим мраком. Лишь Сознание бессменно, оно - вечно присутствующее в темноте зеркало, обнаруживающее себя при свете.

Что бы ты ни делал – ты ищешь любовь!

По радио в последнее время часто исполняли песню, в которой были слова «горы и долины, реки», но какие были реки, мальчик не запомнил, и еще слова «Чечено-Ингушетия моя». О том, что есть мотив исполнения, юный певец не знал, считая главным, что петь нужно громко и складно. Сам собою получился куплет: «Горы и долины, реки золотые, Чечено-Ингушетия моя». В одном порыве пели голос и душа.

Следует сказать, что главный герой романа «Мыс Юноны» не дождался, чтобы авторы наделили его человеческим именем, тем оживив. Сначала это был некий условный НЧ, «Немолодой человек», дальше он преобразовался в «Энчо» – нечто японо-болгарское. Таким он и остался. Судьба.

Мэр был такой разнообразный: и рыбный, и львиный, и насекомохвостый, словно он собрал в себя всех существ мира, и – да… он был – чрезмерный! И, только лишь, в нём не было ни капельки от одного обитателя земли – человека. Но человек впрыгнул в его янтарные глаза. Сам? В смысле – сам впрыгнул? А не в том смысле, что мэра зовут Самом.
– Ясненько… – пробормотала Оля, хотя всё ещё больше запуталось.
– Хме! Хме! Хме! – снова рассмеялся Сам и неожиданно спросил по-доброму: –Кушать хочешь?
И тут же выкрикнул слово «суп!», и все сошли с ума.

А потом она снова жила, сиюминутным сейчас, радостно осознавая, что она обошла те страшные моменты, которым могла так запросто и так глупо дать ход.

...Как этот экстаз длился такой длительное время, понять было нельзя. Но каждому в жизни дается своя возможность и мера всего.

Все замерли — я один.

Нет идеологии. Нет литературы – ни государственной, ни влияющей на умы и сердца. Только деньги.

Мы смотрим глазами Петра и Анны на очертания осени, видим ледяные поля на горизонте, звёзды сквозь зелёные петли северного сияния. С прозой и стихами всего логвиновского клана мы смеёмся и сопереживаем их героям. Мы погружаемся в стихию слова, в стихию русского языка, в которой они славно потрудились. И дочь продолжает. Необычная и загадочная семья.