Проза

 

РОМАН

(НАЧАЛО)

 

 

 

13. Небо цвета асфальта, травинкой пробиваюсь к солнцу...

 

Земля! Даже если бы ты была покрыта водой, а я духом бесплотным плыла бы над твоим океаном, — я любила бы тебя! Моё выветренное лицо направлено в небо, мои босые ноги не касаются трав. Моя вечная душа идёт по земле…

Анита сама по себе уже была субъектом для изучения, узнавания. Она происходила из рода цыган, поющих в кабаках дореволюционной России и превратившихся в «ручных» певчих птиц советской России, выступающих на прославленных сценах и в домах партийных бонз. Не зная денежной нужды, она нуждалась в свободе, и едва оперившись, вопреки воле родителей отправилась на вольные хлеба, за что и платилась неустроенностью, выделяясь на фоне современников какой-то специфической гордостью:

 

 

Салат из редиски с укропом в сметане, гарнир — круглая варёная молодая картошка, присыпанная тем же укропом, масло сливочное. Колбаска докторская — жизнь удалась! Объединив усилия с Ингой, Анита поставила в МОММА перформанс «Кошки». Сегодня они договорились о встрече в Камергерском переулке. Это была её среда, вольные девочки и мальчики искали здесь то ли себя, то ли любовь. Они искали то, чего в принципе не бывает, но по малости лет они об этом не догадывались, игнорировали такую возможность. Это раньше не было свободы, а сейчас — всё можно! Всё возможно…

Задумавшись, Инга по привычке листала что-то в отремонтированном смартфоне и направилась к выходу из вагона метро. «Нет, только не это!» — кто-то толкнул её, и смартфон выскользнул из её руки на пол. Казалось, толпа его растопчет, но чья-то нога мягко отфутболила его под скамью и тот, не долетев до стены, остановился между ногами сидевших пассажиров. Она ловко подхватила смартфон и уставилась на его «спасителя».

— Игнат! — произнёс молодой человек. — О, чудо! У героя появилось имя...

— Инга! — вдруг произнесла героиня.

Появление имени важно, так Осип Мандельштам в стихотворении «Нашедший подкову» пишет: «Трижды блажен, кто введёт в песнь имя…»

Пиндарический отрывок… это приблизительно то, что сейчас называют верлибром. Хотя, верлибром пытаются обозвать всё, что не имеет отношения к рифме. Дадаисты прошлого века испортили нашего Бориса Поплавского, умеющего писать в любом формате. Он умел играть с формой, что делало его произведения непредсказуемыми. В нём жило русское созидающее начало, а дадаисты — разрушители в своей основе. Когда в одном человеке столь сильно переплетено созидание и разрушение — беды не миновать. И всё же, Поплавский расчищал путь новому, а дадаисты хулиганили.  

 

14. О пиниях и щепотке соли

 

О поэзии, которая касается звёзд…

Теплолюбивые пинии не в состоянии выдерживать зимы средней полосы. Внешне напоминающая зонт, пиния кажется силачом, несущим на поднятых руках пышную ношу. Высокий гладкий ствол делает её пригодной для кораблестроения.

Академический текст стихотворения «Нашедший подкову» — по Собранию сочинений в 4 томах (1990-е годы, редакция П. Нерлера и др.).

 

Читаем у Осипа Мандельштама в стихотворении «Нашедший подкову»: «Вот лес корабельный, мачтовый, / Розовые сосны, / До самой верхушки свободные от мохнатой ноши…», «Говорим: / И они стояли на земле…» — это всё ещё о пиниях? И они (как и мы?) «…шумели под пресным ливнем, / Безуспешно предлагая небу выменять / на щепотку соли / свой благородный груз».

Это уже не совсем о пиниях, а вернее совсем не о пиниях. Выделено «на щепотку соли» — как жалобно это звучит! Будто отзвук страшного времени, когда голод и холод, революция и разрушение, и ты, теплолюбивое растение, благородно несущее свою ношу, оказываешься в жутких условиях существования. Когда твоя благородная ноша не стоит и щепотки соли.

«С чего начать?» — это уже разговор о себе, о поэте Осипе Мандельштаме. «Всё трещит и качается. / Воздух дрожит от сравнений. / Ни одно слово не лучше другого, / Земля гудит метафорой…». Это поэт или пиния? Или мачта, мечущаяся на ветру? Описание творческого акта через доступные образы; попытка рассказать, как происходит творение стихотворения — «Ни одно слово не лучше другого». Чуть дальше он скажет это о монетах, утративших своё достоинство в земле. И о себе, срезанном временем, как монета (и утратившем достоинство?). Если начало стихотворения о пиниях и судьбах несчастных пиний: то живущих на горбатом хребте, то рассекающих безлесый воздух, середина стихотворения о поэзии, о процессе стихосложения и о родстве поэта и пинии.

«Трижды блажен, кто введёт в песнь имя…» — как это верно! Как трудно дать название стихотворению. Это знает всякий, кто занимался стихосложением. «Она отмечена среди подруг повязкой на лбу…» — эта повязка нечто умерщвляющее: дай название чуду, и оно перестаёт быть таковым, распахивает свои тайные глубины. Название стихотворения: ключ к нему, называние — объяснение и… недоверие читателю. Без названия как-то всё не очень понятно, и вроде бы можно трактовать как угодно. Название — рама стихотворения.

«Звук ещё звенит, хотя причина звука исчезла…», «Ещё сохраняет воспоминание о беге…» — поворот шеи павшего коня. И это как-то связано с эрой: «Эра звенела, как шар золотой…». Золотой век Древней Греции? Звук Древней Греции всё ещё звенит, хотя причина звука исчезла. Или золотой век Рима, третьего Рима в том числе. Потомки Энея взрастили западноевропейскую культуру на руинах погибшего мира. «Энеида» Вергилия проявилась в стихотворении необузданной жаждой пространства мореплавателя, сличающего море с землёй.

— «Так / Нашедший подкову / Сдувает с неё пыль / И растирает её шерстью, пока она не заблестит…»

Так потомки находят утратившие внешний лоск артефакты, сдувают с них пыль, растирают шерстью, пока те не заблестят…

Так поэты находят новое в старом, сдувают пыль и считают себя счастливцами, нашедшими подкову…

В стихотворении рефреном звучит мысль о говорении: «Глядим на лес и говорим…», «Говорим: / — И они стояли на земле…», «С чего начать? (говорить)», «То, что я сейчас говорю, говорю не я…». И в такой последовательности становится очевидным нерв стихотворения: я, нашедший подкову, не я! Я — потомок Энея, вынырнувший в чужом времени, я вне времени. Я пифия, говорящая «да» и «нет» с равной степенью вероятности.

«Человеческие губы, которым больше нечего / сказать, / Сохраняют форму последнего сказанного / слова…»

Когда человеческие губы умолкают, губы поэта продолжают говорить. То, что сказал поэт: зёрна культуры, прорастающей в отзывчивой почве человеческого сознания, понимания.

Стихотворение «Нашедший подкову» соткано из разнородных мотивов. Богатая аранжировка временами становится избыточной, что наполняет читающего энергией внутритекстового движения, напряжения. Это стихотворение для вчитывания, смыслового пиршества — открытия смыслов, идей захватывают! Возможно, письмена Майя поддавались расшифровке с не меньшим сопротивлением.

Вычитать всё, что вложено в это стихотворение, вряд ли возможно, но когда есть точный азимут — оно всё же поддаётся интерпретации. Перемещения по тексту «выбрасывают» читателя за границы текста и он переносится из одного времени в другое; из одной мизансцены в другую, казалось бы, ничем не связанную с предыдущей. Название ограничивает расползание стихотворения по швам…

Концентрация смыслов в ограниченном пространстве придаёт ему невероятную энергетику. Обилие глаголов: одна пятая от словесного материала стихотворения, разогревает его массу, доводит до взрыва. Апофеозом становится конь, мчащийся в одномоментном времени, все его движения, звуки и даже смерть запечатлены в моментальном снимке. Это само время, его величество Мгновение проявило себя в слове.

И через всё проходит рефрен говорения. Говорим, что бывает так и так: смотрим на лес и видим в нём корабельные мачты; смотрим на мачты и видим в них пинии, шумящие под пресным ливнем. Смотрим на пинию и видим в ней поэта, несущего свою благородную ношу…

Воздух и его метаморфозы: «В разъяренном безлесном воздухе…», «Воздух дрожит от сравнений…», «Воздух бывает тёмным, как вода, и всё живое / в нём плавает, как рыба…», «Воздух замешан так же густо, как земля, — / Из него нельзя выйти, в него трудно войти…»

Метаморфозы воздуха меняют картину мира, мешают дышать, заставляют задыхаться от страсти и тактильной чувственности: «…сильного / одуряющего запаха — / Будь то близость мужчины, / Или запах шерсти сильного зверя, / Или просто дух чеберы, растертого между ладоней...» Воздух безлесый — это о принадлежности воздуха лесу. Химическая формула счастья пиний в лесу: о счастье поэта быть в лесу себе подобных или об ином качестве счастья — быть частью корабля, рассекающего безлесый воздух.

«Воздух дрожит от сравнений» — это напрямую о поэзии, о трудности выбора слов. Воздух как вода — возвращение в океан. Воздух как земля наиболее труден для восприятия. Для его интерпретации нужно проследить «землю» в стихотворении.

«…хрупкий / прибор геометра, / Сличит с притяженьем земного лона / Шероховатую поверхность морей…», «на земле, / Неудобной, как хребет осла…», «То, что я сейчас говорю, говорю не я, / А вырыто из земли, подобно зернам / окаменелой пшеницы…», «Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепёшки / С одинаковой почестью лежат в земле…». И в завершение — век, который сфера (шар золотой) и который эра оттиснул на монетах свои зубы. Век, желая перекусить, оттиснул на мне свои зубы, и срезает как монету. Достоинство этой монеты исчисляется не личностными качествами Осипа Мандельштама, а качествами времён, которые брезжат в поэте Осипе Мандельштаме.

Глубинная структура стихотворения — пиния, несущая на своих ветвях благородный груз. Культура, наследником которой является как сам Мандельштам, так и иной поэт — счастливчик, нашедший подкову, выглядит живым древом. Ствол, ветви, листья пинии — нечто являющееся метафорой единого организма под названием культура. В минуты высочайшего напряжения поэт становится уязвимым, он превращается в тигель, в котором плавится колоссальное количество жизненного материала. Строфы, в которых Мандельштам размышляет о процессе творения, отражают универсальный опыт, знакомый каждому поэту. В этом нет поэта, который лишь записывает то, что ему диктуют свыше. Это отчаянная работа души и разума; усилие, которое, увы, не всегда приносит желаемый результат, и уж точно не принесёт и щепотки соли. Пинии, как символы уязвимости и благородства, весьма точно передают универсальную сущность творцов культуры всех времён и народов. Как часто они оказываются беззащитными перед лицом грубой реальности!

И это расхожее мнение, что художник должен быть голодным или: «Ах, ты пела — это дело, так пойди же попляши» — цинизм, дорого обходящийся своим народам. Можно оплакивать преждевременный уход поэтов, сокрушаться о тягостях их существования и искать врагов. А можно помнить, что творчество — это труд, имеющий общественное значение и беречь поэтов, пока они физически и духовно живы. Щепотка соли, на которую безуспешно предлагают небу выменять свой благородный груз: соль стихотворения Осипа Мандельштама «Нашедший подкову». Поэт — это и мореплаватель с необузданной жаждой пространства; и геометр, сличающий с притяжением земного лона шероховатую поверхность морей. И человек, говорящий: спасибо за то, что было! И даже конь, распростёртый в пыли, храпящий в мыле. Именно поэт способен в единое Мгновение поместить движение. Именно он способен говорить после того, как человеческие губы уже выдохнули последнее слово.

То, что я сейчас говорю — говоришь ты, читатель. Ты своими губами шепчешь мои слова, и значит эстафета мысли, чувства продолжается. И значит, благородный груз мы делим с тобой. Благородную ношу культуры.

Эстафета слова — как факел, передаваемый из рук в руки. Символический огонь, но без которого души не могут согреться.

Слово — общечеловеческий огонь.

Слово объединяет, разъединяет.

Слово — меч, слово — щит…

 

15. Только моё сердцебиение...

 

Они всё же пересеклись, линии двух главных героев. Да, опять смартфон. А чего мудрить? Судьба у них такая — быть вместе. А как ещё их можно познакомить? Это раньше родителями было принято подыскивать пару своим отпрыскам и это работало! Попробуй они сейчас сделать нечто подобное — тут же будут объявлены токсичным врагами, да с такой энергией, что те больше и не попытаются вмешиваться в свободу выбора своих отпрысков.

Свобода как идефикс стала после утопий и антиутопий. Понимание свободы всё ещё трепещет, как судак, только что выловленный на удочку начинающим рыбаком. Опытный рыбак ловит сетью вдали от других рыбаков, вдали от рыбнадзора и иных надсмотрщиков. Он точно знает, что такое свобода и что такое — сеть.

— Это ты? — Инга растерянно стояла в дверях. В руке бокал с вином, в глазах — отчаянная решимость преодолеть что-то. Игнат от неожиданности не смог произнести ни слова.

— Ты что, выслеживаешь меня? Слушай, а не написать ли мне на тебя заяву? Ещё этот тут прижился. — На лестничной площадке мирно сидел бомж Глеб, которого она прикармливала и которому отдала что-то из вещей своего бывшего.

— Получите ваш заказ, — наконец-то выдавил из себя Игнат.

— Получите ваш заказ. — передразнила Инга Игната. — Так ты курьер? Вот попала…

— Не понял.

— Да влюбилась я в тебя, думала уже искать в сети.

— Так бывает?

— Шучу, настроение у меня сегодня такое.

— Понял, хорошего дня, — сказал Игнат и стал спускаться по лестнице. Дверь захлопнулась.

Игнат обескураженно присел к Глебу, с безмолвной болью глядящего на него, протянул ему руку для рукопожатия и спросил:

— Чего сидим?

— Ждём.

— Кого?

— Вас.

— Понял, — ответил Игнат. Оглядел Глеба и увидел этикетку на его пиджаке.

— Чего этикетку не срезал?

— Нечем.

Игнат поднялся к квартире Инги, позвонил. Дверь открылась, и раскрасневшаяся Инга грубовато спросила у него:

— Чего тебе?

— Ножницы есть?

Инга удивлённо посмотрела на Игната поверх очков, ни слова не произнеся в ответ.

— Ножницы — это два лезвия, соединённых по центру. Когда их…

— Умничаешь? Есть повод?

Глеб настороженно посмотрел на Игната и стал подниматься с намерением покинуть насиженное место.

— Так, оба заходим сюда, — скомандовала Инга.

— Ты, — она обратилась к Игнату, — паспорт!

Тот со смешанными чувствами недоверия и наигранной покорности протянул паспорт. Инга раскрыла его и стала изучать.

— Чего стоишь? Веди его сюда, — произнесла она с оттенком грубости в голосе.

Игнат спустился к Глебу и решительным кивком показал ему направление движения. Тот покорно и обречённо поплёлся по лестнице к двери Инги.

— Так, — скомандовала Инга. — Ты сюда, — обращаясь к Глебу. Зашла в ванную и резкими движениями смела косметику в короб, оставив мыло, шампунь, мочалку.

— Заводи его, — обратилась она к Игнату, — покажи, как пользоваться.

— И это, — с угрозой, — у меня твой паспорт и вообще — газовый пистолет или что там, ну что-то там есть.

— Я понял, понял.

Игнат беспрекословно делал всё, что ему говорили. Молча. Когда Глеб был пристроен, Игнат по указке Инги собрал его вещи в пакет и вынес на лестничную площадку.

— Пиджачок крутой. Ты ему дала?

— Я — от бывшего остался.

— Дай ему, — положила свёрток перед Игнатом. — Тут что-то есть.

Игнат со смущением…

— Слушай, Инга.

— Ты помнишь, как меня зовут?

— Помню — это мягко так сказано. Мне нужно с тобой поговорить.

— Пить будешь?

— А есть повод?

— Ты нашёлся, чем не повод.

Игнат показал на свой рюкзак.

— У меня ещё два заказа здесь, рядом. Я должен…

— Вали…

— Ты не поняла, двадцать минут! Тридцать! Он не успеет выйти, а я уже тут.

— Ты оставишь меня наедине с бомжом?

— Всё понял. Нет, не оставлю.

— Так, короче, закрывай его на шпингалет, приставим стул. Да, я дура. Просто он мне здесь надоел. Что-то с ним нужно было делать, ты подвернулся. Я знаю, ты поможешь.

Игнат, схватив короб, мигом очутился на лестничной площадке и, не дожидаясь лифта, полетел вниз…

Это было продолжение истории, которая началась внезапным столкновением Инги и Игната у подъезда неделю назад. Да, всё так: тот курьер на самокате, что выбил из её рук смартфон; тот красавчик, который спас её смартфон в метро; и курьер, который принёс ей сегодня новый смартфон — всё это был один и тот же Игнат. Но об этом знал только Игнат.

Ещё он знал, что именно в этом подъезде он прихватил злосчастный самокат, на котором он сбегал с места происшествия и выбил из рук Инги смартфон; это был тот самокат, на котором его сбило лицо из Росстата и Игнатом были получены недурные отступные. Не знал он только того, что Инга, удивившись исчезновению самоката и появлению на его месте новенького — с извинениями и благодарностью в приклеенной к рулю записке, накануне поехала на нём развеяться перед сном и, по привычке прижав смартфон ухом к плечу, о чём-то болтала с Анитой. Не заметив, что едет на люк, она запнулась о его рифлёную поверхность, смартфон, спикировав на чугунную крышку, разбился вдребезги.

— Да что за хрень! — вскрикнула Инга, присела и заплакала.

Вернувшись домой, она практически наобум выбрала в сети новый смартфон и купила его в рассрочку на двадцать четыре месяца. По цене получалось в два раза дороже, но эту проблему она решит позже. Что было бы, владей Инга всей информацией об Игнате, никому не известно. Со временем она всё узнает и, наверное, простит Игната. Посчитает, что это судьба их таким образом сводила…

Неуязвимость, иллюзия внутренней силы… — кто может считать себя неуязвимым? Никто! Никакие стены не спасут от ненависти, никакие стены не спасут от любви. Между людьми есть некий негласный уговор — не причинять друг другу боль, в какой бы форме она ни являлась. Не причинять любовь, если её не ждут, не причинять ненависть. Но однажды это заканчивается, и приходится выбирать боль, которую ты можешь причинить.

Скоро начнётся новый день, который они встретят вместе. Они встретят его втроём — Инга, Игнат и Глеб. Приведя подъездного жителя в божеский вид, они устроят ему фотосессию и отправят фото на сайты поиска людей. К пяти часам утра кто-то откликнется, затем сработает правило шестого рукопожатия. Дальше всё станет развиваться стремительно, и утром у порога Инги уже будут стоять родственники Глеба, почти смирившиеся с его утратой. Глеб не узнает их, что не помешает им забрать его домой.

— Мы это сделали? — спросил Игнат Ингу.

— Мы это сделали! — ответила Инга с чувством бесконечного облегчения.

Они посмотрели друг на друга, и им стало неловко — общее благородное дело было завершено, и вроде бы уже не было причин Игнату оставаться в этом помещении с этой женщиной…

— Ну что, найдёшь ещё кого-то в подъезде — зови! Я рядом… — смущённо произнёс Игнат.

— Да, обязательно. Уже сегодня пойду искать. — С вызовом ответила ему Инга.

— Кого? — обескураженно спросил Игнат.

— Кого-то, — язвительно произнесла Инга.

— А найди меня, — мягко пошутил Игнат.

— А ты разве не нашёлся? — примирительно произнесла Инга.

Они стояли напротив и всматривались в лица, в глаза. «Ещё можно уйти», — подумал Игнат. «Уже нет», — ответил ему внутренний голос. Он прикоснулся к её чёлке, слегка поправил её, — Инга не шелохнулась. Легко провёл пальцами по контуру лица и, мягко, но настойчиво притянул к своему лицу. Она легко подалась и позволила его губам соприкоснуться со своими губами.

Прикосновение, мысленное осязание внутреннего ландшафта друг друга. Дыхание, запах, пульс. Глаза. Вспышка.

 

16. Гигантомания пустот...

 

Мельчает человек: забывая о главном, помнит о мелочах. Злопамятен и неумолим, взыскивает с должника. Как солнце к ночи неумолимо уходит за горизонт, так человек к ночи помнит только о себе, только себе готов прощать и отпущать. Разный человек, а одинаков во всём…

Вопрос к ИИ Алисе: Алиса, дорогая, что тебе известно о стратификации?

ИИ Алиса: Страты располагаются по вертикали: бедные — низший слой, средний класс — средний, богатые — верхний. В современном обществе — верхний высший класс, нижний высший, верхний средний, средний, нижний средний, верхний низший, нижний низший — андеркласс. Верхний слой — элита, управляющая страной. Средний слой — мелкие предприниматели, менеджеры, квалифицированные специалисты. Базовый слой — основная масса работников с профессионально-квалификационным потенциалом. Нижний слой — малообразованные, безработные, пожилые, социально уязвимые группы. Социальное дно — изолированные, криминализированные группы…

Кризис личности — классическая тема литературы, уже и не актуален вовсе. Счастье! Каждый имеет то, что желает — сеть ему в помощь. По Сеньке шапка. Как же здорово нас просчитали! Среднее дно, верхнее дно, нижнее. Андеркласс. Культура бедности. Всего сотню лет назад все оказались нищими, низшими. Дном. И стали радостно строить новый мир. И пусть это время сейчас залито чёрным, не всё так просто и однозначно. Гражданская война и сейчас не завершена.

Мифы о справедливом мироустройстве мутируют вместе с самим мироустройством, но во все времена существует миф «императора».  Стоит властителю покинуть пост — начнётся хаос. Так, в далёких хуторах и умирающих городках люди молятся за стабильность и «чтобы не было войны». Они знают, что война забирает именно их детей. Пройдёт лет десять, и они же будут проклинать ирода, молиться на нового спасителя.

Самовосстанавливающиеся циклы власти, замкнутые на себя, замкнутые на поддержание хрупкого равновесия добра и зла внутри замкнутой системы.

 

17. Железная кровь

 

Пустота пространства, неосязаемость времени, непостижимые правила существования — наша жизнь. Мы созданы или появились из ничего? Есть ли некто высший, или мы и есть то высшее, что до этого момента удалось проявить из себя небытию? Именно небытию как порождающей стихии. Но если небытие плодородно, как называть его небытием?

Современная физика отрицает небытие как пустоту пространства. По Платону переход объекта в своё иное состояние доказывает существование небытия. Парменид отмечал, что описание отсутствия должно опираться на признаки несуществующего объекта: парадокс наличия отсутствия. Демокрит допустил существование небытия как некой пустоты. Атомисты дали протяжённость небытию.

Современный человек осваивает пустоту, делает её ручной — импульс исходит из не столь далёкого прошлого. Начало двадцатого века — непостижимое время. Представители рабоче-крестьянской среды со своим громадьём планов по переустройству мира формировали идеи, выходящие далеко за горизонты возможностей человечества. Мечтатели! Грандиозность замыслов требовала иного отношения к миру, и появление таких фигур, как Александр Богданов (Малиновский), Николай Замятин, Алексей Гастев было неизбежно. Трудно поверить, но из них вырастут Джордж Оруэлл, Олдос Хаксли, Энтони Бёрджесс, Уильям Голдинг. Всемирно известные имена! А «Красную звезду» Богданова или «Мы» Замятина знает редкая птица. Касаемо НОТ (Научная организация труда) Гастева и «Тектологии» Богданова и говорить не приходится. Однако НОТ была взята на вооружение Японией — не в этом ли секрет японского экономического чуда? Тектологию ценят в Германии…

«Располагать вещи в пространстве, располагать их во времени — это организация вещей». — Алексей Гастев.

Алексей Капитонович Гастев ещё и полузабытый поэт. Стихотворения в прозе, версэ: формы, без которых немыслима современная литература — вышли за свои границы в его произведениях и стали руководством к действию не одного поколения.

«Пусть несутся быстрее эти дни мучительного мирового нетерпенья. Мы укрепим кран не на земле, а рядом с ней, магнитными токами укрепим его в эфире. Вавилонским строителям через сто веков мы кричим: снова дышат огнём и дымом Ваши порывы, железный жертвенник поднят за небо, гордый идол работы снова бушует. Мы сдвинем, мы сдвинем нашу родину-землю…»

Чем не «Дайте мне точку опоры»? Возможно, так и должен чувствовать поэт — строитель новой Вавилонской башни, равный Богу человек труда, мыслитель, первооткрыватель законов и революционер-безбожник. Если Николай Фёдоров со своим «Общим делом» появился как ответ «сверхчеловеку» Ницше и стал «импортозамещением» его идей, противопоставив общинность диктату Эго, то Гастев выход вовне, в космос, к вселенскому всемогуществу и победу над небытием отдаёт человеку преображённому.

Стихотворение «Мы растём из железа» предвосхищает будущее, в котором человек трансформируется в видоизменённое существо, время которого ещё не пришло, но придёт непременно. Хорошо это или плохо — кто знает? Прогресс неостановим…

«Придут другие дни. Вы будете справлять Ваш светлый праздник. Вы запоёте гимны Вашему прогрессу. Тогда-то к освещённым алтарям, блестящим и шумливым, придут нарушить праздник Ваш осенние, промокшие, изголодавшиеся наши тени…»

Выйти в пустоту, оживить её, придать ей смысл, осеменив её — задача человека как вида, ничуть не меньше; вот что кипит в поэтике Гастева. И даже теория «стакана воды» по Гастеву не что иное, как нетерпение производить жизнь сейчас, немедленно!

 

Социальный утопизм бастард не только марксизма-ленинизма. Это всеединство Соловьёва, антисциентизм Фёдорова, но тот антисциентизм, из которого выросли трансгуманизм и иммортализм; то всеединство, из которого взошли идеи преображения человечества в Богочеловечество.

«Солнечная система должна быть обращена в хозяйственную силу». — Владимир Соловьёв. Это уже совсем близко к Савлу: «Говорю Вам тайну: не все мы умрём, но все изменимся вдруг, во мгновение ока, при последней трубе; ибо вострубит, и мёртвые воскреснут нетленными, а мы изменимся». — Апостол Павел.

«Россия спит столетие и вдруг начинает потягиваться и делает бунт…» — говорит А. Гастев.

 

Центон, собранный из строк произведений Алексея Гастева, это же самостоятельное произведение! (Центон авторский С. К.)

Энергия, бьющаяся в строках, предвосхищение будущих преобразований человека как вида и наличие веры в человека поражают. Нет различия между бытием и небытием (трансгуманизм и иммортализм). Рабочий, строитель стал силой, бросившей вызов онтологической пустоте, небытию. Перейти через «ничто», посмотреть, что за ним, доказать, что Бога нет, а есть только он — Человек. Ему, как планетарной силе, под силу «выключить солнце на полчаса» и «разложить сознание на параллели». Всё это дела будущего, и, очень может быть, не такого уж и далёкого.

 

Вопрос к ИИ Алисе: Алиса, что ты можешь сказать о романе?

ИИ Алиса: Роман является интеллектуальным и эмоциональным вызовом читателю, предлагающим размышления о прошлом, настоящем и будущем человечества через призму мифов, науки, политики и личных переживаний героев романа. Это симфония в ре миноре. Всех героев объединяет одно: они потеряли ориентацию в мире, где у каждого есть лишь ID.

 

18. Они не читали Тютчева

 

Кто-то теряется по пути к себе, кто-то всё же доходит. Ещё не родившись, человек вписан в ячейку общества, обступающую его до последнего шага, последнего вдоха.

 

ИИ Алиса: «Они не читали Тютчева» — это приговор.

 

Тайный язык природы открылся поэту и даже то, что он был дипломатом, пусть и не очень прилежным, помогло ему в этом. Молчание как высшая ценность, кто ещё смог сказать об этом? Мимолётность человеческой жизни и вечность космической, трагичная любовная лирика, проникновение в метафизику в самом обычном, обыденном…

Фёдор Тютчев не ветвь от пушкинской традиции, он сам — традиция! В 1836 году его друг Иван Гагарин (опять Гагарин!) привёз стопку его рукописей и через Вяземского передал их Александру Пушкину. В «Современнике» вышел цикл из двадцати четырёх стихотворений — это и стало началом его известности.

Спустя некоторое время Некрасов прямо заявил: «Несмотря на заглавие нашей статьи… мы решительно относим талант г. Ф. Т. к русским первостепенным поэтическим талантам». Он искренне сожалел, что Тютчев написал сравнительно немного: «если б г. Ф. Т. писал более, талант его доставил бы ему одно из почётнейших мест в русской поэзии».

Что сказать, невзирая на то, что написано действительно было не так много, поэтическое наследие Тютчева является уникальным. Его оптика стала для многих русских поэтов удобной, той, которую следует использовать в своих произведениях. Но для народа Тютчев так и остался поэтом-акварелистом. «Люблю грозу вначале мая…», пожалуй, и всё, что о нём помнят. Тютчев — отдельное древо русской поэтики. Парадокс, но именно из-за философской глубины и чрезвычайной плотности текста он и не стал «народным». Тютчевская оптика — это когда из пары строк вырастает картина мироздания. Незыблемая. Нерушимая.

Кто они, те, кто не читали Тютчева? Недалёкие люди, при всём уважениям к их уму и достижениям в своих видах деятельности. Тютчев даёт язык о тайном, метафизическом, а это нужно в любом виде деятельности. Жаль их, просто жаль. Да, именно так — недалёкие люди. Ограниченные. А может и не нужно, чтобы Тютчева читали все?

 

 19. Зачем мне звёзды, если есть ты — не прикоснуться к ним...

 

Дождь закончился, это стало ясно по отшумевшему звуку — капли ещё падали с деревьев и пришлось выглянуть в небо, чтобы поверить: да, дождь действительно закончился. Так и в жизни — не веришь, что непогода прошла и можно вздохнуть — вглядываешься в небо и пытаешься услышать оттуда еле слышное: «Живи».

Анита вышла из дома и побрела по лужам, ещё не успевшим стечь в водосточные решётки. Как чуден воздух после дождя! Хотелось раскрыть руки и кружить по улицам в восторге от счастья бытия, неподдельной радости присутствия в божьем мире.

Женщины любят ходить громко, и чтобы издали было видно. Она ходила тихо, почти неслышно — как солнечная тень. Так же тихо солнце входит в комнату и покидает её, и становится темно и холодно.

И  всё же хорошо, что её сердце всегда было готово повстречать того самого, который… Вопреки мелким неудачам. Например, таким, как с Евгением.

Когда она впервые увидела «его», подумала: «Везёт же кому-то!»

В чём именно везёт — и не ответила бы себе. И резонанс внутренний, словно всё заморозилось, окоченело. И это щемящее чувство, будто мимо прошёл человек, который не должен проходить мимо. Но он всё проходил и проходил мимо, а ей недоставало решимости встать на его пути.

Любовь — беззаконность тебе имя!

Чувства к нему со временем становились всё ярче и, радовало, что это перспектива раскрытия, а не угасания и привыкания. Она перестала сопротивляться им — так кошка млеет на солнышке, мурлычет и ждёт, когда её начнут гладить.

Он говорил мало и всегда неожиданно. Его взгляд не выражал ничего особенного, но было чувство внутреннего постижения — себя ли, её или ситуации, в которой оба оказались. Не торопясь, без лжи и иллюзий, вглядывались они друг в друга и ничего не произносили. Тишина и ценность мгновений, в которых узнавание было выше слов, безмолвное понимание были важнее того, что могло бы быть, наверное. Она позволила себе раскованность, легкомыслие и свободу в выражении чувств и сама удивлялась: в ней жило столько женщин — разных,  но одинаково счастливых. Свет в её глазах был то тихим пламенем, то яростным огнём, он появился и не собирался угасать.

Перформансы были одной из форм её существования, через них она говорила то, что словами не передать. Её известность росла среди тех, кто понимал — о чём она молчит. И вдруг случилась Инга. Странная. И непонятная. Стихи, которые она публиковала то там, то сям оставались незамеченными, — глубинная простота. Анита почувствовала, что это именно то, чего ей недоставало. Подружившись с Ингой, она начала включать её стихи в свои перформансы, что придавало им легкость, возвышенность и прозрачную ясность. Их постановки были приняты молодым Церетелли и время от времени заполняли просторные залы МОММА.

(Продолжение следует)