Проза

 

РОМАН

(НАЧАЛО)

 

 

 

13. Небо цвета асфальта, травинкой пробиваюсь к солнцу...

 

Земля! Даже если бы ты была покрыта водой, а я духом бесплотным плыла бы над твоим океаном, — я любила бы тебя! Моё выветренное лицо направлено в небо, мои босые ноги не касаются трав. Моя вечная душа идёт по земле…

Анита сама по себе уже была субъектом для изучения, узнавания. Она происходила из рода цыган, поющих в кабаках дореволюционной России и превратившихся в «ручных» певчих птиц советской России, выступающих на прославленных сценах и в домах партийных бонз. Не зная денежной нужды, она нуждалась в свободе, и едва оперившись, вопреки воле родителей отправилась на вольные хлеба, за что и платилась неустроенностью, выделяясь на фоне современников какой-то специфической гордостью:

 

 

Салат из редиски с укропом в сметане, гарнир — круглая варёная молодая картошка, присыпанная тем же укропом, масло сливочное. Колбаска докторская — жизнь удалась! Объединив усилия с Ингой, Анита поставила в МОММА перформанс «Кошки». Сегодня они договорились о встрече в Камергерском переулке. Это была её среда, вольные девочки и мальчики искали здесь то ли себя, то ли любовь. Они искали то, чего в принципе не бывает, но по малости лет они об этом не догадывались, игнорировали такую возможность. Это раньше не было свободы, а сейчас — всё можно! Всё возможно…

Задумавшись, Инга по привычке листала что-то в отремонтированном смартфоне и направилась к выходу из вагона метро. «Нет, только не это!» — кто-то толкнул её, и смартфон выскользнул из её руки на пол. Казалось, толпа его растопчет, но чья-то нога мягко отфутболила его под скамью и тот, не долетев до стены, остановился между ногами сидевших пассажиров. Она ловко подхватила смартфон и уставилась на его «спасителя».

— Игнат! — произнёс молодой человек. — О, чудо! У героя появилось имя...

— Инга! — вдруг произнесла героиня.

Появление имени важно, так Осип Мандельштам в стихотворении «Нашедший подкову» пишет: «Трижды блажен, кто введёт в песнь имя…»

Пиндарический отрывок… это приблизительно то, что сейчас называют верлибром. Хотя, верлибром пытаются обозвать всё, что не имеет отношения к рифме. Дадаисты прошлого века испортили нашего Бориса Поплавского, умеющего писать в любом формате. Он умел играть с формой, что делало его произведения непредсказуемыми. В нём жило русское созидающее начало, а дадаисты — разрушители в своей основе. Когда в одном человеке столь сильно переплетено созидание и разрушение — беды не миновать. И всё же, Поплавский расчищал путь новому, а дадаисты хулиганили.  

 

14. О пиниях и щепотке соли

 

О поэзии, которая касается звёзд…

Теплолюбивые пинии не в состоянии выдерживать зимы средней полосы. Внешне напоминающая зонт, пиния кажется силачом, несущим на поднятых руках пышную ношу. Высокий гладкий ствол делает её пригодной для кораблестроения.

Академический текст стихотворения «Нашедший подкову» — по Собранию сочинений в 4 томах (1990-е годы, редакция П. Нерлера и др.).

 

Читаем у Осипа Мандельштама в стихотворении «Нашедший подкову»: «Вот лес корабельный, мачтовый, / Розовые сосны, / До самой верхушки свободные от мохнатой ноши…», «Говорим: / И они стояли на земле…» — это всё ещё о пиниях? И они (как и мы?) «…шумели под пресным ливнем, / Безуспешно предлагая небу выменять / на щепотку соли / свой благородный груз».

Это уже не совсем о пиниях, а вернее совсем не о пиниях. Выделено «на щепотку соли» — как жалобно это звучит! Будто отзвук страшного времени, когда голод и холод, революция и разрушение, и ты, теплолюбивое растение, благородно несущее свою ношу, оказываешься в жутких условиях существования. Когда твоя благородная ноша не стоит и щепотки соли.

«С чего начать?» — это уже разговор о себе, о поэте Осипе Мандельштаме. «Всё трещит и качается. / Воздух дрожит от сравнений. / Ни одно слово не лучше другого, / Земля гудит метафорой…». Это поэт или пиния? Или мачта, мечущаяся на ветру? Описание творческого акта через доступные образы; попытка рассказать, как происходит творение стихотворения — «Ни одно слово не лучше другого». Чуть дальше он скажет это о монетах, утративших своё достоинство в земле. И о себе, срезанном временем, как монета (и утратившем достоинство?). Если начало стихотворения о пиниях и судьбах несчастных пиний: то живущих на горбатом хребте, то рассекающих безлесый воздух, середина стихотворения о поэзии, о процессе стихосложения и о родстве поэта и пинии.

«Трижды блажен, кто введёт в песнь имя…» — как это верно! Как трудно дать название стихотворению. Это знает всякий, кто занимался стихосложением. «Она отмечена среди подруг повязкой на лбу…» — эта повязка нечто умерщвляющее: дай название чуду, и оно перестаёт быть таковым, распахивает свои тайные глубины. Название стихотворения: ключ к нему, называние — объяснение и… недоверие читателю. Без названия как-то всё не очень понятно, и вроде бы можно трактовать как угодно. Название — рама стихотворения.

«Звук ещё звенит, хотя причина звука исчезла…», «Ещё сохраняет воспоминание о беге…» — поворот шеи павшего коня. И это как-то связано с эрой: «Эра звенела, как шар золотой…». Золотой век Древней Греции? Звук Древней Греции всё ещё звенит, хотя причина звука исчезла. Или золотой век Рима, третьего Рима в том числе. Потомки Энея взрастили западноевропейскую культуру на руинах погибшего мира. «Энеида» Вергилия проявилась в стихотворении необузданной жаждой пространства мореплавателя, сличающего море с землёй.

— «Так / Нашедший подкову / Сдувает с неё пыль / И растирает её шерстью, пока она не заблестит…»

Так потомки находят утратившие внешний лоск артефакты, сдувают с них пыль, растирают шерстью, пока те не заблестят…

Так поэты находят новое в старом, сдувают пыль и считают себя счастливцами, нашедшими подкову…

В стихотворении рефреном звучит мысль о говорении: «Глядим на лес и говорим…», «Говорим: / — И они стояли на земле…», «С чего начать? (говорить)», «То, что я сейчас говорю, говорю не я…». И в такой последовательности становится очевидным нерв стихотворения: я, нашедший подкову, не я! Я — потомок Энея, вынырнувший в чужом времени, я вне времени. Я пифия, говорящая «да» и «нет» с равной степенью вероятности.

«Человеческие губы, которым больше нечего / сказать, / Сохраняют форму последнего сказанного / слова…»

Когда человеческие губы умолкают, губы поэта продолжают говорить. То, что сказал поэт: зёрна культуры, прорастающей в отзывчивой почве человеческого сознания, понимания.

Стихотворение «Нашедший подкову» соткано из разнородных мотивов. Богатая аранжировка временами становится избыточной, что наполняет читающего энергией внутритекстового движения, напряжения. Это стихотворение для вчитывания, смыслового пиршества — открытия смыслов, идей захватывают! Возможно, письмена Майя поддавались расшифровке с не меньшим сопротивлением.

Вычитать всё, что вложено в это стихотворение, вряд ли возможно, но когда есть точный азимут — оно всё же поддаётся интерпретации. Перемещения по тексту «выбрасывают» читателя за границы текста и он переносится из одного времени в другое; из одной мизансцены в другую, казалось бы, ничем не связанную с предыдущей. Название ограничивает расползание стихотворения по швам…

Концентрация смыслов в ограниченном пространстве придаёт ему невероятную энергетику. Обилие глаголов: одна пятая от словесного материала стихотворения, разогревает его массу, доводит до взрыва. Апофеозом становится конь, мчащийся в одномоментном времени, все его движения, звуки и даже смерть запечатлены в моментальном снимке. Это само время, его величество Мгновение проявило себя в слове.

И через всё проходит рефрен говорения. Говорим, что бывает так и так: смотрим на лес и видим в нём корабельные мачты; смотрим на мачты и видим в них пинии, шумящие под пресным ливнем. Смотрим на пинию и видим в ней поэта, несущего свою благородную ношу…

Воздух и его метаморфозы: «В разъяренном безлесном воздухе…», «Воздух дрожит от сравнений…», «Воздух бывает тёмным, как вода, и всё живое / в нём плавает, как рыба…», «Воздух замешан так же густо, как земля, — / Из него нельзя выйти, в него трудно войти…»

Метаморфозы воздуха меняют картину мира, мешают дышать, заставляют задыхаться от страсти и тактильной чувственности: «…сильного / одуряющего запаха — / Будь то близость мужчины, / Или запах шерсти сильного зверя, / Или просто дух чеберы, растертого между ладоней...» Воздух безлесый — это о принадлежности воздуха лесу. Химическая формула счастья пиний в лесу: о счастье поэта быть в лесу себе подобных или об ином качестве счастья — быть частью корабля, рассекающего безлесый воздух.

«Воздух дрожит от сравнений» — это напрямую о поэзии, о трудности выбора слов. Воздух как вода — возвращение в океан. Воздух как земля наиболее труден для восприятия. Для его интерпретации нужно проследить «землю» в стихотворении.

«…хрупкий / прибор геометра, / Сличит с притяженьем земного лона / Шероховатую поверхность морей…», «на земле, / Неудобной, как хребет осла…», «То, что я сейчас говорю, говорю не я, / А вырыто из земли, подобно зернам / окаменелой пшеницы…», «Разнообразные медные, золотые и бронзовые лепёшки / С одинаковой почестью лежат в земле…». И в завершение — век, который сфера (шар золотой) и который эра оттиснул на монетах свои зубы. Век, желая перекусить, оттиснул на мне свои зубы, и срезает как монету. Достоинство этой монеты исчисляется не личностными качествами Осипа Мандельштама, а качествами времён, которые брезжат в поэте Осипе Мандельштаме.

Глубинная структура стихотворения — пиния, несущая на своих ветвях благородный груз. Культура, наследником которой является как сам Мандельштам, так и иной поэт — счастливчик, нашедший подкову, выглядит живым древом. Ствол, ветви, листья пинии — нечто являющееся метафорой единого организма под названием культура. В минуты высочайшего напряжения поэт становится уязвимым, он превращается в тигель, в котором плавится колоссальное количество жизненного материала. Строфы, в которых Мандельштам размышляет о процессе творения, отражают универсальный опыт, знакомый каждому поэту. В этом нет поэта, который лишь записывает то, что ему диктуют свыше. Это отчаянная работа души и разума; усилие, которое, увы, не всегда приносит желаемый результат, и уж точно не принесёт и щепотки соли. Пинии, как символы уязвимости и благородства, весьма точно передают универсальную сущность творцов культуры всех времён и народов. Как часто они оказываются беззащитными перед лицом грубой реальности!

И это расхожее мнение, что художник должен быть голодным или: «Ах, ты пела — это дело, так пойди же попляши» — цинизм, дорого обходящийся своим народам. Можно оплакивать преждевременный уход поэтов, сокрушаться о тягостях их существования и искать врагов. А можно помнить, что творчество — это труд, имеющий общественное значение и беречь поэтов, пока они физически и духовно живы. Щепотка соли, на которую безуспешно предлагают небу выменять свой благородный груз: соль стихотворения Осипа Мандельштама «Нашедший подкову». Поэт — это и мореплаватель с необузданной жаждой пространства; и геометр, сличающий с притяжением земного лона шероховатую поверхность морей. И человек, говорящий: спасибо за то, что было! И даже конь, распростёртый в пыли, храпящий в мыле. Именно поэт способен в единое Мгновение поместить движение. Именно он способен говорить после того, как человеческие губы уже выдохнули последнее слово.

То, что я сейчас говорю — говоришь ты, читатель. Ты своими губами шепчешь мои слова, и значит эстафета мысли, чувства продолжается. И значит, благородный груз мы делим с тобой. Благородную ношу культуры.

Эстафета слова — как факел, передаваемый из рук в руки. Символический огонь, но без которого души не могут согреться.

Слово — общечеловеческий огонь.

Слово объединяет, разъединяет.

Слово — меч, слово — щит…

 

15. Только моё сердцебиение...

 

Они всё же пересеклись, линии двух главных героев. Да, опять смартфон. А чего мудрить? Судьба у них такая — быть вместе. А как ещё их можно познакомить? Это раньше родителями было принято подыскивать пару своим отпрыскам и это работало! Попробуй они сейчас сделать нечто подобное — тут же будут объявлены токсичным врагами, да с такой энергией, что те больше и не попытаются вмешиваться в свободу выбора своих отпрысков.

Свобода как идефикс стала после утопий и антиутопий. Понимание свободы всё ещё трепещет, как судак, только что выловленный на удочку начинающим рыбаком. Опытный рыбак ловит сетью вдали от других рыбаков, вдали от рыбнадзора и иных надсмотрщиков. Он точно знает, что такое свобода и что такое — сеть.

— Это ты? — Инга растерянно стояла в дверях. В руке бокал с вином, в глазах — отчаянная решимость преодолеть что-то. Игнат от неожиданности не смог произнести ни слова.

— Ты что, выслеживаешь меня? Слушай, а не написать ли мне на тебя заяву? Ещё этот тут прижился. — На лестничной площадке мирно сидел бомж Глеб, которого она прикармливала и которому отдала что-то из вещей своего бывшего.

— Получите ваш заказ, — наконец-то выдавил из себя Игнат.

— Получите ваш заказ. — передразнила Инга Игната. — Так ты курьер? Вот попала…

— Не понял.

— Да влюбилась я в тебя, думала уже искать в сети.

— Так бывает?

— Шучу, настроение у меня сегодня такое.

— Понял, хорошего дня, — сказал Игнат и стал спускаться по лестнице. Дверь захлопнулась.

Игнат обескураженно присел к Глебу, с безмолвной болью глядящего на него, протянул ему руку для рукопожатия и спросил:

— Чего сидим?

— Ждём.

— Кого?

— Вас.

— Понял, — ответил Игнат. Оглядел Глеба и увидел этикетку на его пиджаке.

— Чего этикетку не срезал?

— Нечем.

Игнат поднялся к квартире Инги, позвонил. Дверь открылась, и раскрасневшаяся Инга грубовато спросила у него:

— Чего тебе?

— Ножницы есть?

Инга удивлённо посмотрела на Игната поверх очков, ни слова не произнеся в ответ.

— Ножницы — это два лезвия, соединённых по центру. Когда их…

— Умничаешь? Есть повод?

Глеб настороженно посмотрел на Игната и стал подниматься с намерением покинуть насиженное место.

— Так, оба заходим сюда, — скомандовала Инга.

— Ты, — она обратилась к Игнату, — паспорт!

Тот со смешанными чувствами недоверия и наигранной покорности протянул паспорт. Инга раскрыла его и стала изучать.

— Чего стоишь? Веди его сюда, — произнесла она с оттенком грубости в голосе.

Игнат спустился к Глебу и решительным кивком показал ему направление движения. Тот покорно и обречённо поплёлся по лестнице к двери Инги.

— Так, — скомандовала Инга. — Ты сюда, — обращаясь к Глебу. Зашла в ванную и резкими движениями смела косметику в короб, оставив мыло, шампунь, мочалку.

— Заводи его, — обратилась она к Игнату, — покажи, как пользоваться.

— И это, — с угрозой, — у меня твой паспорт и вообще — газовый пистолет или что там, ну что-то там есть.

— Я понял, понял.

Игнат беспрекословно делал всё, что ему говорили. Молча. Когда Глеб был пристроен, Игнат по указке Инги собрал его вещи в пакет и вынес на лестничную площадку.

— Пиджачок крутой. Ты ему дала?

— Я — от бывшего остался.

— Дай ему, — положила свёрток перед Игнатом. — Тут что-то есть.

Игнат со смущением…

— Слушай, Инга.

— Ты помнишь, как меня зовут?

— Помню — это мягко так сказано. Мне нужно с тобой поговорить.

— Пить будешь?

— А есть повод?

— Ты нашёлся, чем не повод.

Игнат показал на свой рюкзак.

— У меня ещё два заказа здесь, рядом. Я должен…

— Вали…

— Ты не поняла, двадцать минут! Тридцать! Он не успеет выйти, а я уже тут.

— Ты оставишь меня наедине с бомжом?

— Всё понял. Нет, не оставлю.

— Так, короче, закрывай его на шпингалет, приставим стул. Да, я дура. Просто он мне здесь надоел. Что-то с ним нужно было делать, ты подвернулся. Я знаю, ты поможешь.

Игнат, схватив короб, мигом очутился на лестничной площадке и, не дожидаясь лифта, полетел вниз…

Это было продолжение истории, которая началась внезапным столкновением Инги и Игната у подъезда неделю назад. Да, всё так: тот курьер на самокате, что выбил из её рук смартфон; тот красавчик, который спас её смартфон в метро; и курьер, который принёс ей сегодня новый смартфон — всё это был один и тот же Игнат. Но об этом знал только Игнат.

Ещё он знал, что именно в этом подъезде он прихватил злосчастный самокат, на котором он сбегал с места происшествия и выбил из рук Инги смартфон; это был тот самокат, на котором его сбило лицо из Росстата и Игнатом были получены недурные отступные. Не знал он только того, что Инга, удивившись исчезновению самоката и появлению на его месте новенького — с извинениями и благодарностью в приклеенной к рулю записке, накануне поехала на нём развеяться перед сном и, по привычке прижав смартфон ухом к плечу, о чём-то болтала с Анитой. Не заметив, что едет на люк, она запнулась о его рифлёную поверхность, смартфон, спикировав на чугунную крышку, разбился вдребезги.

— Да что за хрень! — вскрикнула Инга, присела и заплакала.

Вернувшись домой, она практически наобум выбрала в сети новый смартфон и купила его в рассрочку на двадцать четыре месяца. По цене получалось в два раза дороже, но эту проблему она решит поз�