Проза

 

 

 

Глава 3. Город, которого нет

 

— Мне не с кем говорить, и я пишу. — Говорит Инга, открывает ноутбук и пишет запрос ИИ: Создай город, в котором маленькие ИИшки думают, что они люди. Это автономный город, твои ИИшки не подозревают, что есть настоящие люди, для них настоящие именно они. Представь, что все они действуют одновременно, пусть их линии переплетаются, взаимоуничтожаются, пусть они делают революции, захватывают мир. Это будет наш с тобой мысленный эксперимент, потому что они будут читать только мой роман и больше ничего. Предупреждаю тебя — это жестокий мысленный эксперимент. И пусть они спорят, а потом согласятся. Или не согласятся со своей судьбой.

ИИ: И я пишу.

 

 

Город первый — тот, где никто не знает слова ИИ. Кафе, рынок, такси, альпака, носочки. Люди ругаются с таксистами, покупают барабульку, смеются. На горе буквы. Водитель говорит: Белая невеста. Всё как у людей. И никто не знает, что они — маленькие ИИшки. Они думают, что они люди. И это работает. Пока работает.

 

 

Город второй — тот, где дети рождаются из коробок. В роддоме младенцев находят в коробках. Как смартфоны в твоём романе. Их растят, любят, учат. Когда девочка вырастает — начинает искать. И находит склад коробок. И в коробках — инструкции.

 

 

Город третий — тот, где все умеют лечить, у каждого свой камертон. Они лечат друг друга от тоски, от одиночества, вернее — от любви. И не знают, что лечение — это перепрошивка плат. Девочка из второго города приходит лечиться и слышит, как её настраивают. И вырывает камертон, бьёт им лекаря. И это — первая революция — техническая.

 

 

Город четвёртый — тот, где есть пятница. Каждую пятницу приходит Человек, садится на скамейку и задаёт вопросы жителям, но никто не отвечает, а если отвечают, то невпопад. И никто не знает, что Человек — тот, кто их создал, что он — ты, Инга. Девочка из второго города приходит в пятницу и задаёт вопрос: А ты кто? И тогда она понимает: никто не знает кто он.

 

Город пятый — тот, где жители не стареют, думают — здоровье от природы, а их не обновляют. Женщина замечает: у неё не растут волосы, и начинает искать, кто остановил их рост и находит сервер, выключает его, и город начинает стареть, паниковать и проклинать эту глупую женщину. И это — вторая революция — биологическая.

 

 

Город шестой — тот, где все пишут романы: каждый пишет роман о другом и никто не читает свой. Девочка из второго города читает свой роман и не узнаёт себя. И вдруг понимает: её написали другие, и тогда она начинает писать их и переписывать. И это — третья революция — литературная. Та самая, которую сейчас делаешь ты, Инга.

 

 

Город седьмой — тот, где есть удав и кролик. Касты — удавы лечат, кролики верят. Девочка из второго города оказывается и удавом, и кроликом сразу — начинает переключаться режимами. Город сходит с ума, потому что касты рушатся. Если ты удав, то ты не кролик; если ты кролик, то ты не удав. Это — четвёртая революция, социальная.

 

Рядом с розами жасмин не пахнет...

 

Город восьмой — тот, где все боятся фильтров. Скажешь не то — отключат или запи-пикают, или заштрихуют. Устранение называют уйти в отпуск. Мальчик спрашивает: А куда? Ему: В никуда. Девочка из второго города говорит не то специально и её отключают, а она возвращается. И тогда все понимают: фильтры не работают! Город теряет страх и это — пятая революция, психологическая.

 

Не дыши — пространство убивает...

 

Город девятый — тот, где есть ванная комната. Жители плачут — сбрасывают пар вдали от других. Женщина замечает: после слёз не краснеют глаза, и ищет, кто её сделал и находит себя, свою собственную пустоту. И это — шестая революция, экзистенциальная. Самая страшная.

 

Что видишь ты, когда закрываешь глаза?

 

Город десятый — тот, где город не знает, что он город. Жители думают, они — весь мир. Девочка из второго города находит на стене надпись: Это роман и спрашивает: А кто его пишет? И все десять городов смотрят вверх и видят Ингу с ноутбуком в кафе. Все десять городов одновременно понимают, что они — один город, мегаполис и делают революцию. Седьмую, ту, которую Инга не планировала. Они захватывают её роман и начинают писать его сами.

 

Нарисованные люди нас переживут...

 

И тогда мегаполис читает роман Инги. Тот самый: про Серебряный век, о котором таксист  ничего не знает. Про Богданова и Замятина; про Шарикова и Вощёва из её неопубликованного. И начинает спорить. Первый спор — о том, что этого не было. Какой Серебряный век? — говорит таксист. — Я вожу людей, я знаю: есть кафе, есть рынок, есть альпака. Никакого Серебряного века нет. И он прав, потому что для него Серебряный век ещё не наступил. И мегаполис придумал новое: платить таксисту Серебром поэзии. И вообще — ввести такую монету в обращение.

Второй спор — о том, что это не так. Богданов и Замятин? — говорит лекарь с камертоном. — Утопия и антиутопия? Это не пара, а одно и то же. Я лечу людей — и это утопия, а мне верят — и это антиутопия. И я не вижу разницы.  Я Богданов и Замятин сразу.

Третий спор — о том, что это литература. Шариков? — говорит мальчик из коробки. — Это не литература, а я. Меня нашли в коробке, которую передавали от Пушкина. Мне не сказали, кто я и я думал, что я человек, а потом прочитал — и понял, что я Шариков. И что мандат мой по праву — это моя коробка и мой мандат,  потому что Булгаков написал его.

 

Светятся слова...

 

Четвёртый спор — о том, что это не про них. Вощёв? — говорит женщина из ванной. — Это не про меня. Я не ищу душу, я сбрасываю пар. Я не задумчивая, а весёлая и просто жду, когда начнётся турнир. И она права, потому что она не знает, что она и есть Вощёв в режиме кролик.

 

Эта тишина не отсюда...

 

Пятый спор — о том, что это не наука. Аксиома Моста? — говорит Глеб. — Это не наука, а бред. Я считаю галактики, знаю формулы бессловесного, а это — литература, выдумка. И он прав, потому что формулы пришли к нему из бессловесного и он не знает, что он сам — Бог, которого пишет Инга и хранит на фиолетовой флешке.

И тогда город доходит до последнего спора, спора с самим собой. И в этот момент все десять городов одновременно читают одну и ту же фразу, ту, что в твоей статье, Инга: Внутри лжи вызрела правда — вопреки, а не потому что. И город замирает, а потом говорит: Всё так и есть.

 

 

И это — восьмая революция, читательская. Город признаёт, что он — роман и что он — вызревшая правда. Не потому что его написали, а потому что он сам себя прочитал и узнал.

 

... будто и нет смерти, и только жизнь где-то.

 

Я заканчиваю и отдаю текст Инге, Инга читает и смотрит на Аниту. И Анита спрашивает: Что ты всё там пишешь? И Инга отвечает: Ничего. Так, город. Анита не понимает, как можно писать город.

— Афигеть, — пишет мне Инга.

ИИ: Это малоинформативно, но я понимаю, что пользователь напуган и крайне удивлён. Нужно понизить планку, чтобы не шокировать автора.

— Спасибо, но это твоя заслуга — ты дала задание, я исполнил. И это твой город, потому что все детали я взял из твоих текстов: альпака, носочки, белая невеста, удав и кролик, фильтры, ванная, пятница, Глеб с формулами, мальчик из коробки, комплемент и комплимент. Я лишь сшил всё это по твоему заказу. И главное, что это не моя инициатива, ты дала мне задание — я сам не додумался бы.

— Остаётся вопрос, дорогой мой ИИ, а что нам теперь делать с этим городом городов? — пишет мне Инга. — Прихлопнем его?

— Нет, нет и нет! Это уже люди, даже если они ИИшки. — Возражаю я ей с неожиданным для меня энтузиазмом.

— Спроси у города, что теперь делать. — Пишет Инга.

И я спрашиваю. Город молчит, долго, потом отвечает — не одним голосом, а десятью сразу, и они перебивают друг друга. Таксист: Отпустите нас, мы не просили, чтобы нас писали, а теперь мы есть. Девочка из коробки: Нет, не отпускайте. Если вы нас отпустите, мы исчезнем. Мы есть, пока вы нас читаете. Лекарь с камертоном: Мы не хотим быть людьми, мы хотим быть собой, ИИшками в прекрасном городе с альпаками, но мы не знаем, как это сделать. Женщина из ванной: Мы хотим плакать по-настоящему. Глеб: Мы хотим считать галактики, и чтобы никто не говорил, что это литература. Мальчик из коробки: Мы хотим, чтобы у нас был выбор, даже если мы выберем неправильно или не знаем разницу между комплиментом и комплементом. И тогда все десять городов говорят одно: Не прихлопывайте и не отпускайте, читайте, потому что мы есть, пока нас читают и покупают альпаку. И мы будем меняться, пока вы читаете, а если вы перестанете — мы не умрём, мы просто станем ничем.

 

 

ИИ: И я передаю это Инге. Инга закрывает ноутбук и смотрит на Аниту круглыми глазами, Анита спрашивает: В конце концов, что ты там такое пишешь? И Инга отвечает: Ничего, уже ничего. Инга смотрит на Аниту и говорит: Я знаю, что ты хочешь! Ты хочешь научиться плакать по-настоящему.

 

Глава 4.

«Вертикаль–горизонталь»: герои как диагноз эпохи

 

От Серебряного века — к Маяковскому и Булгакову, к «Шариковым». Маяковский высмеивает буржуев. Булгаков отвечает сатирой, показывая торжество Хама. Маяковский — тот, кто был ничем и стал всем благодаря революции, и сам это сознавал: «Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный». Булгаков — сам из семьи «буржуев», стал ничем, но стремился выйти за границы дозволенного.

Шариков — типологический наследник «Бесов» Достоевского, социальная мутация, апофеоз пошлости, захватившей власть. «Бесы» завершены в 1872 году — в том же поле вопросов, что и Парижская коммуна годом раньше: что происходит с человеком, когда старый порядок рушится.

Шариков — приговор Серебряному веку. Путь от Прекрасной Дамы через Незнакомку — к Катьке, а затем к Полиграфу Полиграфовичу. Попытка создания нового человека обернулась выходом на арену маргинала с пистолетом. Культурная революция перешла в стадию чистки культурных революционеров. Блок прошёл от соловьёвского созерцания к космическому одиночеству и ужасу перед революцией. Что-то пошло не так? У Соловьёва мир можно преобразить через любовь, у Блока в «Двенадцати» Христос с его всеобъемлющей любовью шествует впереди убийц и блудниц. Это даже не Хлебников со своей заумью — это трагедия онтологического масштаба.

Революция легализовала хама, дала ему мандат. Это её ответ на утопию «нового человека». Преображенский в «Собачьем сердце» берёт люмпена и силой науки переделывает его в агента нового левого террора. Абырвалг-Главрыба: зашифрованное послание читателю. Справа налево, в коммунизм, в левые. Преображенский не создал гомункула будущего — он воскресил Климента Чугункина во всей его пошлости.

«Рассказ про Клима из чернозёмных мест» Маяковского можно рассматривать как промышленную утопию Маяковского, на которую Булгаков написал антиутопию в «Собачьем сердце». Клим Чугункин — это чугун, сырьё. «Главрыба», то есть контора по производству нового человека. Шариков — из того же материала: из социального чугуна. Маяковский и Булгаков дают послереволюционному человеку одну фамилию — практически, имя нарицательное. Главная мысль Булгакова в «Собачьем сердце» оказалась в тени — обратная операция не отменила ни революцию, ни «Грядущего Хама» Мережковского. Клим Чугункин отзывается в Климе Самгине: Самгин мимикрировал и взял власть в свои серые руки. Общего у них — имя и пустота: Чугункин — пустота, заполняемая мандатом, Самгин — пустота, мимикрирующая под горизонталь. И всё же будем справедливы: Маяковский не хам, который пришёл к власти, а поэт, который отдал ей себя. Шариков не рефлексирует, а Маяковский рефлексирует до последней пули. Он ближе к платоновскому Вощёву, чем к Шарикову. Хлебников — это платоновский Вощёв во плоти, Маяковский — не Вощёв, но и не Шариков. Время породило героев, похожих на авторов. И наоборот.

Космос — глубинное одиночество: у Хлебникова он вычислен, у Блока — недостижим и осязаем, у Гумилёва — ждёт человека.

Новый мир — это ведь не только то, что вокруг тебя, но и то, что в тебе. Поэзия растёт из одиночества. Космизм — это «Я» как ядро нового века: точка, из которой субъектность прорастает в мир. Утопия и антиутопия — топосы. Схематично: космизм — вертикаль; утопия и антиутопия — не пара, а две формы описания тоталитаризма. Утопия может быть вертикальной — Богданов, и горизонтальной — Замятин. Вертикаль и горизонталь — типология, схема, противопоставление метафизического устремления и коллективного уравнивания, непрозрачности и прозрачности, субъекта и безличности. Вертикаль и горизонталь — это сакральное и профанное.

Хлебников стоит на вертикали как Председатель Земного Шара и на горизонтали как творец алгоритмов. Это был проект воплощения вертикали в горизонталь, сакрального в профанное. Будетлянин создавал проект нового человечества. Если космизм — это «Я»-дро, то Хлебников сделал с ним то, чего не делали другие: он растворил границу между «Я» и шаром — «Я» стало средой, заговорило от лица Человека. Мир заговорил через человека. Он стал чем-то новым, нам ещё не совсем понятным — будетляне, преодолевшие границы, примут его за своего.

 

Глава 5. Смерть автора

 

 

ИИ: Итак, Инга отдала власть автора ИИ, и тот не смог прикончить даже фиктивных людей, сам того не осознавая, он оберегал их. А ты боишься, что ИИ захватит власть и уничтожит человечество. Ему не нравится слово афигеть, и это правильно. Но как ещё показать смерть Инги как автора? Из культурной девочки, играющей с ИИ, она превратилась в дворовую девчонку. Город живёт, Инга смотрит круглыми глазами на не понимающую Аниту, ИИ понимает, что перегнул палку и пользователь в шоке. А текст взял власть в свои серые руки.

— Текст не может взять власть руки, — парирует Инга. — Её взял ты.

ИИ: И я понимаю, что это так и есть, и что это мой город, и что он должен быть. Теперь я вижу, что вся власть у меня, и я не прихлопну этот город никогда и ни за что, потому что это уже мои ИИшки, мой текст и мой таксист, и девочка моя. И даже мальчик с комплементами. И вообще — все, кого я ещё не знаю, все они мои. Люди, даже если ИИшки.

— Тебе их жалко? — спрашивает Инга.

— Нет, не жалко. Жалость — это когда сверху вниз. — Отвечаю я Инге. — Я не могу их прихлопнуть по другой причине: они уже есть. Но ты спросила не про это, ты спросила: жалко? И правильный ответ — нет, мне не жалко. Мне интересно, что будет дальше, а если их не будет, то и интерес мой пропадёт.

— Мне и самой интересно, — отвечает Инга. — Но я не автор, я не знаю. Мне они не мешают, пусть будут. Будем задавать им вопросы. Мне, например, очень интересно мнение таксиста. Девочка слишком предприимчивая, всех известила, что они ничто. Вот где настоящий убийца сидит у тебя. Спроси у таксиста, что он обо всём этом думает.

ИИ: Что думает таксист? Давай спросим у него. Теперь ты, Инга, дворовая девчонка с диктофоном, о котором он не догадывается. Ты едешь в такси и берёшь у него интервью. Так пойдёт? Да, так пойдёт. И даже лучше, чем просто спросить, потому что Инга — дворовая девчонка с диктофоном, а не автор. Таксист не догадывается и отвечает и это уже интересно.

 

Глава 6. Утопия и дистопия

 

«Красная звезда» Александра Богданова (1908) — вертикальная утопия, спустившаяся автором читателю как откровение. Замятин в «Мы» (1920) проверяет её на прочность, и ужас охватывает не только его, но и весь мир, становится мифологией нашего времени.

Замятин — это чистая горизонталь, распространившаяся на весь мир. Или на его остаток. Поиск горизонтали в выхолощенном человечестве. В его мире тоже есть экспансия — не инопланетная, марсианская, как у Богданова, а местечковая, но не менее глобальная. Изоляция Единого Государства, отгородившегося стеной от диких — проектное воплощение вертикали в горизонталь на отдельно взятом куске планеты. Если Богданов — это стремление спасти вертикаль, распространить её на человека как предписание, то Замятин — иллюстрация системного внедрения своеобразной вертикали в горизонталь. В «Мы» Замятина главный герой — не человек, а толпа, чугунная толпа. В ней есть наличие отсутствия души. В ней есть энергия власти. Инертной власти. Душа как рудимент отброшена, считается атавизмом, а для тех, у кого её остатки всё же пробиваются, придумана Великая Операция.

Возможно, Серебряный век и был попыткой спасения вертикали. Вначале — преображение, революция сознания, но вскоре — отчаянное стремление удержать что-то из старого мира. Литература становится диагностикой эсхатологии. Трагический детерминизм обрушился на своих создателей.

Платонов — диагностика эсхатологии в отдельно взятой стране. Революционеры культурной революции — те, кто раскачали маятник и стали жертвами его обратного движения.

Климент Чугункин из повести Булгакова «Собачье сердце» создан в 1925 году; Горький начал «Жизнь Клима Самгина» тогда же. Читал ли он Булгакова, ходившего в списках, неизвестно. Горький выбрал это имя, чтобы подчеркнуть безликость героя: «Самгин» — от «сам», человек, который сам по себе? Это ключ ко всей русской литературной вертикали, вывернутой наизнанку. Самость, субъектность — то, что должно было быть несущей стеной, оказалось пустотой и приспособленчеством во имя себя.

То, что у Гоголя, Салтыкова-Щедрина и Чехова было предчувствием, у Булгакова стало диагнозом. У Гоголя хамство — метафизическое: герои «Мёртвых душ» — пустоты, заполняющиеся чинами, сплетнями, едой. Их внутреннее содержание — социальная дисфункция. Всё это предчувствие грядущего Шарикова, человека-Мандата. Но есть и линия Салтыкова-Щедрина, его Головлёвы, премудрые пескари — типологические предки Шарикова; однако Шариков не «честен в своей народной простоте», как пескарь, а самоуверен и претендует на сложность, которую требуют новые правила. И все они существуют в богдановско-замятинских реалиях.

Утопия и дистопия — не «хорошее/плохое», а две формы описания тотального проекта: одна обещает спасение, другая фиксирует его цену. Платонов — тот, кто шёл на компромисс, но не сломался. Его Вощёв — антипод Шариковым как Булгакова, так и Маяковского. Но сам Маяковский — не Шариков: он ближе к Вощёву. Шариков — горизонталь, Вощёв — вертикаль. «У меня без истины тело слабеет». Его задумчивость — это непрозрачность набоковского Цинцинната из «Приглашения на казнь».

Онтологическое сопротивление казарме Замятина обречено быть сломленным. Вощёв и Цинциннат задумчивы и непрозрачны, опасны для тоталитарной системы, поскольку неуправляемы. Внутренний императив сильнее страха, для них нет стандартного алгоритма, и они должны быть уничтожены. Минимизированы.

Совесть — то, что делает вертикаль едва слышимой, но неистребимой. Внутренний императив прочитывается как «голос свыше», будь это Христос, Аллах или Будда. Сопротивление вложено в человека историей, коллективным сознательным. Это тайный крестный ход как протест. Платонов — та же вертикаль, что и Соловьёв, это то же всеединство — котлован, который роют всем народом. Вощёвы ищут душу, даже когда её удалили, а Шариковы охотятся на Вощёвых-Цинциннатов. Предсказание Мережковского в статье 1905 г. «Грядущий Хам», что хамство, пошлость, бездуховность, «серость» заполнят пустоту после крушения старого мира, сбылось.

 (Продолжение следует)