Мы — Красная звезда (продолжение 2)
20. Это жизнь или бабочка?
Сцена 1
На экране лунный серп над высотным домом. Неоновый город, где светящиеся одуванчики вместо фонарей освещают простор. Одиноко бредущая фигура на фоне ветреного заката.
«На этой неоновой планете, где фонари — одуванчиками, одуванчики — фонарями, нет места счастливым! С этого и надо бы начинать, честнее бы!»
«Пока ты смотришь вдаль, зима проходит, вьюги заметают поля. Ты смотришь вдаль — и реки застывают. Ты смотришь вдаль — и солнце останавливается в вышине…»
«Сегодня называть тебя по имени решусь едва ли, ты — призрак, приходящий в мои сны; гость, которого не звали...»
Музыка: Иоганн Себастьян Бах — «Адажио» из Концерта для двух скрипок, BWV 1043. Музыка прощания и ожидания. Надежды.
Сцена 2
На экране замкнутый круг, внутри которого пространство стремится сжаться. Человек, окружённый звёздами и галактиками. Рыбак готовит сети на рассвете.
«Шорох осоки, лодка влетела в заводь, старый рыбак спит, улыбается солнцу — осенью дни коротки. Утлая лодка застряла в сетях неба, трепещет рыбкой. Гиблая заводь шуршит — осторожная вечность…»
«Сотканы светом и пустотой, мы — соты пустоты…»
«Он думал о том, что начинается сезон и нужно готовить сети, нужно готовиться к свету: с наступлением света наступает темнота, и уже ничего не найти на берегу…»
Музыка: Иоганн Себастьян Бах — «Ария» из сюиты №3 для оркестра. Это сети, которые закидывают на рассвете. Дорога, уводящая в небо. Музыка, которая никуда не спешит.
Сцена 3
На экране светящиеся линии, вырисовывающие космические объекты, на фоне глубокой тёмной пустоты. Фигуры женщин с кувшинами на головах, на одеяниях мерцают галактики.
«В мирах, ещё не созданных богами, именно сейчас по улицам космическим женщины тяжёлые с кувшинами на головах, в складках порфир сияют иные вселенные…»
«Мы — последние, игра в Бога завершена. Хранишь огонь, не понимаешь — не для кого! Повторяй за мной: — не для кого…»
Музыка: Людвиг ван Бетховен — «Adagio molto e cantabile» из Сонаты №8 (Патетическая). Примирение с собой и миром. Музыка о достоинстве перед лицом неизбежности.
Сцена 4
На экране снежные хлопья, превращающиеся в детский смех и радость, покрывающие городской пейзаж. Лёгкая птица, растворяющаяся в белом снежном пространстве. Фигура, превращающаяся в лёд, напоминает птицу.
«Всего лишь зима, вмёрзлые вёсла, искрится на солнце рождественский воздух. Застывшая птица взмахнула с крыльца и скрылась в пространстве белого моря. Птицей беспечной растаять бы в белом бескрайнем просторе…»
«Тишины и ветра, солнечного света недостает — луч летит от солнца, сердце не достаёт…»
«Может показаться — Вселенная необитаема, просто простор, пронизанный тёмными тайнами…»
«А завтра может выпасть снег — мохнатый, будто в странном сне, заполнив улицы, дворы беспечным смехом детворы…»
Музыка: Клод Дебюсси — «Arabesque No.1». Ожившая вода, солнце играет в ней свои партитуры. Снег — вода, застывшая в ожидании. Солнце — свет, затерявшийся в ней. Птица — полёт, движение между ними.
Сцена 5
На экране фигура на краю старого моста, раскинувшая руки, готовая к взлёту или падению. Сваи, трескающиеся под давлением времени, словно разрушительная сила речи. Пустые поезда и пустые станции в туманном свете. Искры, взлетающие из темноты.
«Далеко ли ещё?» — ветер подхватывает слова, бросает в небо — то осыпается осколками...»
«Освобождая руки для полёта, стоять у кромки ржавого моста — так хочется летать!»
«Ты говоришь — она сломалась, я говорю — её сломили: временем, жуткими словами — это совсем ведь и не странно, что словами ломают сваи…»
«Тихий поезд прибывает в тихий город. Безлюдные поезда прибывают в безлюдные города…»
Музыка: Людвиг ван Бетховен — «Соната №23» (Appassionata), Adagio molto e mesto. Неистовость, тревога, выход за границы.
Сцена 6
На экране руки, держащие яблоки, превращающиеся в снег. Мягкие контуры предметов в туманном свете. Переливы лилово-синего и белого оттенков. Падающие звёзды, освещающие тёмное пространство. Деревенский пейзаж с мерцающими потоками и рваными тканями ветра.
«Яблони в моём саду цветут круглый год, яблоневый свет становится снегом на моих ладонях…»
«Всё имеет значение, всё излучает свет!»
«Выбеленные к празднику домики — отражения моих миражей…»
Музыка: Людвиг ван Бетховен — «Соната №14» (Лунная соната), Adagio sostenuto. Радость и печаль неразличимы. Ностальгия.
Сцена 7
На экране женщина на лугу, с её рук взлетают бабочки. Тень фигуры на листе бумаги, рядом — висящий пиджак.
«А он уже не человек — тень на листе, свисающий с подлокотника пиджак…»
«Ангелы, печальные ангелы так и не ответили — зачем?»
Музыка: Фредерик Шопен — Ноктюрн ми-бемоль мажор, оп. 9 № 2. Лёгкая, невесомая мелодия, но оттого такая печальная. Как взлёт балерины, как взмах крыла бабочки…
Сцена 8
На экране статуя на светлом фоне. Силуэты птиц и рыб. Фигура, выходящая из тёмного тоннеля, но с длинной тенью, которая её догоняет.
«Слегка раскоса, неулыбчива, стройна — гранит и ветер — стою на площади, я — памятник себе…»
«Медленной рыбой между раковиной и плитой, окно: иллюминатор! глобальное несовпадение с эпохой…»
«Мне кажется, я выбираюсь из тьмы, но тьма догоняет меня…»
«Давным-давно задумано то, чего нет, о чём не говорят, тайком вздыхают…»
Музыка: Людвиг ван Бетховен — «Адажио» из 2-й симфонии. Поступь человека, который не знает, куда идти, но всегда приходит к своей вершине. Растерянность и недоумение сменяются пониманием правильности пути.
Сцена 9
На экране пустое небо с зияющей чёрной дырой вместо солнца, вокруг тени. Фигура у моря с сосудом у уха. Волны, наполненные светящимися звуками. Рыбы из слюдяных пластин плывут к горизонту.
«Будто солнце изъяли — дыра зияет, чёрная — ширится, щерится…»
«Они выходили на берег, приставляли полый сосуд к уху и слушали музыку. Монотонная, она витала вовне: волна на волне, вобрав реликтовый шелест, ядерный гул…»
«Из ночных глубин, из зеркальных валунов вырастают слюдяные рыбы и уходят за горизонт — безмолвие как истина, истина как стена…»
Музыка: Вольфганг Амадей Моцарт — «Реквием», Lacrimosa. Есть сейчас — эта жизнь на краю и она равна бессмертию.
Сцена 10
На экране птица на фоне сияющей капли воды и камня с тонкой аурой. Чёрные птицы, летящие стрелами в небе. Птицы, облитые пламенем, сидят на руках женщины.
«Немерено измерение сна! Я давно уже здесь, чёрные птицы чёрными стрелами — свобода стремительна и пьяна…»
«Она сказала: «Жаль, не взлетят птицы! Дали стали голубым пламенем — незачем улетать…»
Музыка: Клод Дебюсси — «Clair de Lune» (из сюиты «Бергамасская сюита»). Музыка, которая говорит о невозможном, делает его нежным, почти детским сном.
Сцена 11
На экране скрипка, парящая над бездной. Силуэт плывущего человека в сумеречной воде, отражающей мерцание. Лепестки, падающие в бесконечный космос.
«Все голоса, что звучали во тьме, что будут звучать, все скрипки — один вздох над бездной безвременья…»
«Плыви, утопленник, созерцай отблески сумеречного сознания! недвижное твоё тело отыщут и достанут из него музыку…»
Музыка: Иоганн Себастьян Бах — Соната для скрипки соло №1, BWV 1001, Adagio. Музыка одиночества. Отчаяние, невозможность существования в мире, который настолько далёк от тебя, настолько угрюм и невозможен для соприкосновения.
Сцена 12
На экране махаон на ветке кипариса, рядом букет роз на старом дубовом столе. Тёмное ночное небо с яркой звездой, сильный ветер гонит облака. Волны с бурлящей пеной прорываются через чёрный сияющий горизонт.
«Махаон на кипарисовой ветке, свежесрезанные розы на дубовом столе…»
«Чёрное небо — живое, с изъяном. С неистовым постоянством ветер рвёт околоземное пространство. Пенные гребни волн прорываются через горизонт — между мирами, между морями всепроникающее время…»
«Наслаиваются друг на друга миры. Поэзия витает в огне синими лепестками. Поэзия витает вовне... поэзия витает во мне! Я — пространство времени…»
Музыка: Эдвард Григ — «Утро» из сюиты «Пер Гюнт». Всё начинается сначала, всё возможно, исправить можно даже смерть. Это сама жизнь в каждом её трепетном проявлении, в торжестве рассвета после долгой тёмной ночи.
Перформансы должны ловить мгновение, они звучат сейчас, от них ничего не остаётся — и в этом есть красота. Но есть и горькое осознание временности. Ничего не останется от неё в будущем. Ровным счётом — ничего.
21. Ничего не изменится, даже если изменится всё…
— Игнат, только послушай, — произнесла Инга и зачитала ему отрывок из романа «Мы». «Имя — это не просто звук, это знак, это судьба. В нашем мире имя — это номер, и номер — это имя. Мы — не люди, мы — числа, мы — единицы в системе. Личность растворяется в коллективе, и лишь номер определяет наше место и значение».
— Звиздец...
— Я же просила тебя без таких выражений. Ты неправ. А у нас разве не так? Ники, смайлики. Нас много, но даже без имени нас можно найти. Игнат, я тебя вообще не знаю, ты ничего не рассказываешь. Так нельзя…
— Нечего рассказывать.
— Что-то случилось, я ведь вижу.
— Ты ждёшь, что я начну жаловаться на жизнь? Подожди немного, я всё исправлю.
Инга оказалась искусным кулинаром, он вдруг попал на обжитую территорию, где чья-то бывшая женщина по-прежнему готовила яйца пашот с чёрным кофе по утрам. Прозрачные колоритные ароматные супчики на говяжьем бульоне к обеду, а иногда даже жульенчики и какие-то невообразимые закуски, как, например, ломтики селёдочки на бородинском хлебе, рисовые сладости с кунжутом. Он донашивал вещи, оставшиеся от её бывшего, стал его заменителем на время до момента возвращения её совестливого мужчины — тот не смог ей в глаза сказать о разрыве и просто сбежал. А значит, оставил всё в подвешенном состоянии и мог вернуться хоть сейчас. Игнат видел, что Инга продолжает функционировать, как робот-пылесос, замалчивая свою сломанную душу. Она сломана и не хочет этого замечать, продолжает скакать на сломанной ноге и делает вид, что ей не больно. Он вспомнил своих оставленных женщин и почувствовал себя подлецом. С этим что-то нужно делать…
— Я не хочу, чтобы у нас было что-то вроде: «Если мужчина не несёт в дом…» — продолжала Инга. — Завязывай с этим. И вообще, в коробе много не принесёшь. Думай о том, чего именно хочешь — тогда найдётся энергия, драйв.
— Согласен.
— Ты подумаешь об этом?
— Уже думаю. Я должен признаться тебе…
— Ты решил уйти? Нашёл другую? Встретил бывшую? На нас летит астероид, и тебя отправят спасать Землю?
— Я понимаю твоё желание защититься иронией. Мне стыдно, но я должен тебе кое-что рассказать.
— Давай уже, не тяни! Всё страшное я придумала.
— В тот вечер, когда ты, я… это я разбил твой смартфон, когда убегал на твоём самокате.
Инга нервно рассмеялась. — Это шутка такая?
— Нет, не шутка. Это я украл твой самокат, и я разбил твой смартфон.
— Так, понятно. И что ты ждёшь от меня — прощения?
— Я хочу, чтобы ты знала, с кем имеешь дело.
— А в метро? Тоже ведь ты. Случайность?
— Нет, я ходил за тобой, не знал, как познакомиться.
— Так ты ещё и маньяк. А самокат тебе зачем?
— Инга, ты не понимаешь… когда мечешься по городу с этой сумкой и нужно успеть, чтобы не было штрафов. Я сам не знаю, как это вышло.
— А потом ты купил новый и принёс его. Забей! Я рада, что самокат тебе чем-то помог. А мне пешком полезнее ходить.
— Ты не понимаешь…
— Говорю же — забей! Ты не поверишь, но с моим смартфоном вообще какая-то странная эпопея приключилась. Он просто должен был уйти из моей жизни, ты вообще не главный персонаж в этом.
Инга рассказала о своих злоключениях, включая покупку коробки от смартфона.
— Так ты что, так и не открыла коробку?
— Нет, я не хочу знать, что внутри.
— А где она?
Инга принесла коробку, и Игнат спокойно открыл её, внутри лежал новый смартфон. Инга взяла его в руки с большим недоверием и осторожностью, покрутила, понажимала кнопки. Игнат достал зарядное устройство, присоединил его и смартфон включился.
— Я не верю, — произнесла ошеломлённая Инга.
— Чему ты не веришь?
— Своим глазам. Знаешь, эта коробка, если бы её я открыла — она оказалась бы пустой. Смартфон твой!
— Почему?
— Это в твоей реальности он существует, в моей его нет. — Она достала его телефон, вынула симку и вставила её в смартфон. Практически сразу раздался входящий звонок.
— Извините, Игнат, если не ошибаюсь? — произнёс высокий мужской голос. — Как-то всё стремительно случилось, вы помогли нам найти Глеба Пантелеймоновича. Мы совсем не подумали о благодарности, которую вы заслуживаете.
— О чём вы? — произнёс Игнат. — Мы сделали то, что должны были сделать.
— Да, всё верно, вот и я сейчас делаю то, что должен. Приглашаю вас на вечер, который мы устраиваем в знак возвращения Глеба.
— Это несколько неожиданно...
— Высылаю информацию и небольшую компенсацию расходов, которые вы понесли. Ждём вас в воскресенье!
Разговор закончился, на счёт Глеба «капнули» деньги.
— Сто тысяч… — произнёс Игнат.
— Серьёзно? — переспросила Инга.
— Ещё как, — ответил Игнат. — Мистика.
22. И только ты споёшь про жалость к падшим...
Деньги были отправлены на погашение кредита Инги за смартфон, остаток пошёл на покупку обуви. Обувь в стиле — главное, с хорошей обувью можно и драные джинсы носить с достоинством.
Стол в зале был овальной формы — это в легендах об Артуре столы круглые, чтобы равенство и братство. Овальная или прямоугольная формы предполагают иерархию. Во главе стола сидел зять Глеба. Сейчас он громогласно вещал свои идеи относительно мироустройства и справедливости во всём мире:
— Друзья мои, мы должны понимать одну простую истину: справедливость — цивилизационная основа существования. Как форма стола отражает порядок и иерархию, так и в обществе должен быть порядок, где каждый занимает своё место. Деньги — инструмент, позволяющий нам строить свою жизнь по своему усмотрению. Например, хорошая обувь, — зять Глеба посмотрел на Игната в упор, — не только комфорт, это стержень уверенности в себе. Пусть этот стол станет символом нашего стремления к порядку и гармонии. — Он сделал паузу и оглядел собравшихся. — Мир меняется, столы остаются!
Для понимания современности нужно отойти в сторонку, но где эта сторонка? Непредвзятость, если ты часть этой действительности, повседневной реальности, возможна ли она? Новая реальность! Сеть дала голос молчащим, отобрав его у говорящих. Свобода и несвобода — не соперницы, а подруги, а может, и сёстры. Зло теперь добро, а добро высмеяно, растоптано. Всё перемешалось и зло, маскируясь под добро, выводит людей на улицы и сталкивает их в смертельной схватке. Новая реальность требует новых жертв, нового зрения — сквозь мифы. Необходимость, принимая сложность и неоднозначность времени, искать истину. Не этим ли занимались наши соплеменники, брошенные Великой революцией в промозглую тьму парижских кварталов? «Парижская нота» — чуть ли единственное, что осталось от русской поэзии нашей эмиграции. Нота. Всего одна нота. Это и как протест можно прочитать. Нота русскому правительству? Народу? Времени? Нота — то, что сталось от музыки Блока, которая «всё»?
Борис Поплавский «Звёздный ад», 1926 год
Чу! Подражая соловью, поёт
Безумная звезда над садом сонным.
Из дирижабля ангелы на лёд
Сойдя, молчат с улыбкой благосклонной.
В тропическую ночь над кораблём
Она огнём зелёным загорелась,
И побледнел стоящий за рулём,
А пассажирка в небо засмотрелась.
Блуждая в звуках, над горой зажглась,
Где спал стеклянный мальчик в платье снежном,
Заплакал он, не раскрывая глаз,
И на заре растаял дымом нежным.
Казалось ей: она цветёт в аду,
Она кружится на ночном балу,
Бумажною звездою на полу
Она лежит среди разбитых душ.
И вдруг проснулась; холод плыл в кустах,
Она сияла на руке Христа.
«Чу! Подражая соловью, поёт / Безумная звезда над садом сонным…». «Она сияла на руке Христа» — так обычно говорят о чём-то большом, не помещающемся на ладони, даже если это ладонь Христа. Бабочка присела на руку... пусть это длится вечно!
Это жуткое «Чу!» — первое слово в стихотворении несёт на себе колоссальную нагрузку и практически уничтожает стихотворение. Но оно должно здесь быть!
Тематически Борис Поплавский где-то рядом с Георгом Траклем, разве что у Тракля нет границ между жизнью и смертью — это нечто ранее встречающееся у Данте. Борис Поплавский тоже говорит о смерти, почти всегда, но границы чётко очерчены: «мексиканский карнавал», парады условных людей, живущих в метафизическом мире, создаваемом им на коленке.
«Казалось ей: она цветёт в аду…», «И вдруг проснулась; холод плыл в кустах, / Она сияла на руке Христа». Как не вспомнить Георга Тракля! «В кустах лещины / Пели кристальные ангелы».
Переводы в принципе не позволяют передать гамму переживаний оригинала, однако, считывая образную систему, здесь мы получаем нечто о космосе, где пустошь равна космосу, а далёкие миры — той же пустоши, если подойти к ним вплотную. Там та же пакость и скверна, впопыхах оставленный мусор. Спасения нет и в других мирах, а есть лишь чистейшее пение ангелов.
«Nachts fand ich mich auf einer Heide, / Starrend von Unrat und Staub der Sterne. / Im Haselgebüsch / Klangen wieder kristallne Engel».
«Нашёл себя ночью на пустоши, / Вглядывающимся в пакость и пыль звёзд. / В кустах лещины / Пели кристальные ангелы».
Всё же, у Георга Тракля безнадёжнее и равнодушнее о загубленной душе…
Если рассматривать сюжетную составляющую с