Комментарий | 0

Мы — Красная звезда (продолжение 2)

 

(НАЧАЛО)

 

 

 

 

20. Это жизнь или бабочка?

 

Сцена 1

На экране лунный серп над высотным домом. Неоновый город, где светящиеся одуванчики вместо фонарей освещают простор. Одиноко бредущая фигура на фоне ветреного заката.

«На этой неоновой планете, где фонари — одуванчиками, одуванчики — фонарями, нет места счастливым! С этого и надо бы начинать, честнее бы!»

«Пока ты смотришь вдаль, зима проходит, вьюги заметают поля. Ты смотришь вдаль — и реки застывают. Ты смотришь вдаль — и солнце останавливается в вышине…»

«Сегодня называть тебя по имени решусь едва ли, ты — призрак, приходящий в мои сны; гость, которого не звали...»

Музыка: Иоганн Себастьян Бах — «Адажио» из Концерта для двух скрипок, BWV 1043. Музыка прощания и ожидания. Надежды.

 

Сцена 2

На экране замкнутый круг, внутри которого пространство стремится сжаться. Человек, окружённый звёздами и галактиками. Рыбак готовит сети на рассвете.

«Шорох осоки, лодка влетела в заводь, старый рыбак спит, улыбается солнцу — осенью дни коротки. Утлая лодка застряла в сетях неба, трепещет рыбкой. Гиблая заводь шуршит — осторожная вечность…»

«Сотканы светом и пустотой, мы — соты пустоты…»

«Он думал о том, что начинается сезон и нужно готовить сети, нужно готовиться к свету: с наступлением света наступает темнота, и уже ничего не найти на берегу…»

Музыка: Иоганн Себастьян Бах — «Ария» из сюиты №3 для оркестра. Это сети, которые закидывают на рассвете. Дорога, уводящая в небо. Музыка, которая никуда не спешит.

 

Сцена 3

На экране светящиеся линии, вырисовывающие космические объекты, на фоне глубокой тёмной пустоты. Фигуры женщин с кувшинами на головах, на одеяниях мерцают галактики.

«В мирах, ещё не созданных богами, именно сейчас по улицам космическим женщины тяжёлые с кувшинами на головах, в складках порфир сияют иные вселенные…»

«Мы — последние, игра в Бога завершена. Хранишь огонь, не понимаешь — не для кого! Повторяй за мной: — не для кого…»

Музыка: Людвиг ван Бетховен — «Adagio molto e cantabile» из Сонаты №8 (Патетическая). Примирение с собой и миром. Музыка о достоинстве перед лицом неизбежности.

 

Сцена 4

На экране снежные хлопья, превращающиеся в детский смех и радость, покрывающие городской пейзаж. Лёгкая птица, растворяющаяся в белом снежном пространстве. Фигура, превращающаяся в лёд, напоминает птицу.

«Всего лишь зима, вмёрзлые вёсла, искрится на солнце рождественский воздух. Застывшая птица взмахнула с крыльца и скрылась в пространстве белого моря. Птицей беспечной растаять бы в белом бескрайнем просторе…»

«Тишины и ветра, солнечного света недостает — луч летит от солнца, сердце не достаёт…»

«Может показаться — Вселенная необитаема, просто простор, пронизанный тёмными тайнами…»

«А завтра может выпасть снег — мохнатый, будто в странном сне, заполнив улицы, дворы беспечным смехом детворы…»

Музыка: Клод Дебюсси — «Arabesque No.1». Ожившая вода, солнце играет в ней свои партитуры. Снег — вода, застывшая в ожидании. Солнце — свет, затерявшийся в ней. Птица — полёт, движение между ними.

 

Сцена 5

На экране фигура на краю старого моста, раскинувшая руки, готовая к взлёту или падению. Сваи, трескающиеся под давлением времени, словно разрушительная сила речи. Пустые поезда и пустые станции в туманном свете. Искры, взлетающие из темноты.

«Далеко ли ещё?» — ветер подхватывает слова, бросает в небо — то осыпается осколками...»

«Освобождая руки для полёта, стоять у кромки ржавого моста — так хочется летать!»

«Ты говоришь — она сломалась, я говорю — её сломили: временем, жуткими словами — это совсем ведь и не странно, что словами ломают сваи…»

«Тихий поезд прибывает в тихий город. Безлюдные поезда прибывают в безлюдные города…»

Музыка: Людвиг ван Бетховен — «Соната №23» (Appassionata), Adagio molto e mesto. Неистовость, тревога, выход за границы.

 

Сцена 6

На экране руки, держащие яблоки, превращающиеся в снег. Мягкие контуры предметов в туманном свете. Переливы лилово-синего и белого оттенков. Падающие звёзды, освещающие тёмное пространство. Деревенский пейзаж с мерцающими потоками и рваными тканями ветра.

«Яблони в моём саду цветут круглый год, яблоневый свет становится снегом на моих ладонях…»

«Всё имеет значение, всё излучает свет!»

«Выбеленные к празднику домики — отражения моих миражей…»

Музыка: Людвиг ван Бетховен — «Соната №14» (Лунная соната), Adagio sostenuto. Радость и печаль неразличимы. Ностальгия.

 

Сцена 7

На экране женщина на лугу, с её рук взлетают бабочки. Тень фигуры на листе бумаги, рядом — висящий пиджак.

«А он уже не человек — тень на листе, свисающий с подлокотника пиджак…»

«Ангелы, печальные ангелы так и не ответили — зачем?»

Музыка: Фредерик Шопен — Ноктюрн ми-бемоль мажор, оп. 9 № 2. Лёгкая, невесомая мелодия, но оттого такая печальная. Как взлёт балерины, как взмах крыла бабочки…

 

Сцена 8

На экране статуя на светлом фоне. Силуэты птиц и рыб. Фигура, выходящая из тёмного тоннеля, но с длинной тенью, которая её догоняет.

«Слегка раскоса, неулыбчива, стройна — гранит и ветер — стою на площади, я — памятник себе…»

«Медленной рыбой между раковиной и плитой, окно: иллюминатор! глобальное несовпадение с эпохой…»

«Мне кажется, я выбираюсь из тьмы, но тьма догоняет меня…»

«Давным-давно задумано то, чего нет, о чём не говорят, тайком вздыхают…»

Музыка: Людвиг ван Бетховен — «Адажио» из 2-й симфонии. Поступь человека, который не знает, куда идти, но всегда приходит к своей вершине. Растерянность и недоумение сменяются пониманием правильности пути.

 

Сцена 9

На экране пустое небо с зияющей чёрной дырой вместо солнца, вокруг тени. Фигура у моря с сосудом у уха. Волны, наполненные светящимися звуками. Рыбы из слюдяных пластин плывут к горизонту.

«Будто солнце изъяли — дыра зияет, чёрная — ширится, щерится…»

«Они выходили на берег, приставляли полый сосуд к уху и слушали музыку. Монотонная, она витала вовне: волна на волне, вобрав реликтовый шелест, ядерный гул…»

«Из ночных глубин, из зеркальных валунов вырастают слюдяные рыбы и уходят за горизонт — безмолвие как истина, истина как стена…»

Музыка: Вольфганг Амадей Моцарт — «Реквием», Lacrimosa. Есть сейчас — эта жизнь на краю и она равна бессмертию.

 

Сцена 10

На экране птица на фоне сияющей капли воды и камня с тонкой аурой. Чёрные птицы, летящие стрелами в небе. Птицы, облитые пламенем, сидят на руках женщины.

«Немерено измерение сна! Я давно уже здесь, чёрные птицы чёрными стрелами — свобода стремительна и пьяна…»

«Она сказала: «Жаль, не взлетят птицы! Дали стали голубым пламенем — незачем улетать…»

Музыка: Клод Дебюсси — «Clair de Lune» (из сюиты «Бергамасская сюита»). Музыка, которая говорит о невозможном, делает его нежным, почти детским сном.

 

Сцена 11

На экране скрипка, парящая над бездной. Силуэт плывущего человека в сумеречной воде, отражающей мерцание. Лепестки, падающие в бесконечный космос.

«Все голоса, что звучали во тьме, что будут звучать, все скрипки — один вздох над бездной безвременья…»

«Плыви, утопленник, созерцай отблески сумеречного сознания! недвижное твоё тело отыщут и достанут из него музыку…»

Музыка: Иоганн Себастьян Бах — Соната для скрипки соло №1, BWV 1001, Adagio. Музыка одиночества. Отчаяние, невозможность существования в мире, который настолько далёк от тебя, настолько угрюм и невозможен для соприкосновения.

 

Сцена 12

На экране махаон на ветке кипариса, рядом букет роз на старом дубовом столе. Тёмное ночное небо с яркой звездой, сильный ветер гонит облака. Волны с бурлящей пеной прорываются через чёрный сияющий горизонт.

«Махаон на кипарисовой ветке, свежесрезанные розы на дубовом столе…»

«Чёрное небо — живое, с изъяном. С неистовым постоянством ветер рвёт околоземное пространство. Пенные гребни волн прорываются через горизонт — между мирами, между морями всепроникающее время…»

«Наслаиваются друг на друга миры. Поэзия витает в огне синими лепестками. Поэзия витает вовне... поэзия витает во мне! Я — пространство времени…»

Музыка: Эдвард Григ — «Утро» из сюиты «Пер Гюнт». Всё начинается сначала, всё возможно, исправить можно даже смерть. Это сама жизнь в каждом её трепетном проявлении, в торжестве рассвета после долгой тёмной ночи.

 

Перформансы должны ловить мгновение, они звучат сейчас, от них ничего не остаётся — и в этом есть красота. Но есть и горькое осознание временности. Ничего не останется от неё в будущем. Ровным счётом — ничего.

 

21. Ничего не изменится, даже если изменится всё…

 

— Игнат, только послушай, — произнесла Инга и зачитала ему отрывок из романа «Мы». «Имя — это не просто звук, это знак, это судьба. В нашем мире имя — это номер, и номер — это имя. Мы — не люди, мы — числа, мы — единицы в системе. Личность растворяется в коллективе, и лишь номер определяет наше место и значение».

— Звиздец...

— Я же просила тебя без таких выражений. Ты неправ. А у нас разве не так? Ники, смайлики. Нас много, но даже без имени нас можно найти. Игнат, я тебя вообще не знаю, ты ничего не рассказываешь. Так нельзя…

— Нечего рассказывать.

— Что-то случилось, я ведь вижу.

— Ты ждёшь, что я начну жаловаться на жизнь? Подожди немного, я всё исправлю.

Инга оказалась искусным кулинаром, он вдруг попал на обжитую территорию, где чья-то бывшая женщина по-прежнему готовила яйца пашот с чёрным кофе по утрам. Прозрачные колоритные ароматные супчики на говяжьем бульоне к обеду, а иногда даже жульенчики и какие-то невообразимые закуски, как, например, ломтики селёдочки на бородинском хлебе, рисовые сладости с кунжутом. Он донашивал вещи, оставшиеся от её бывшего, стал его заменителем на время до момента возвращения её совестливого мужчины — тот не смог ей в глаза сказать о разрыве и просто сбежал. А значит, оставил всё в подвешенном состоянии и мог вернуться хоть сейчас. Игнат видел, что Инга продолжает функционировать, как робот-пылесос, замалчивая свою сломанную душу. Она сломана и не хочет этого замечать, продолжает скакать на сломанной ноге и делает вид, что ей не больно. Он вспомнил своих оставленных женщин и почувствовал себя подлецом. С этим что-то нужно делать…

— Я не хочу, чтобы у нас было что-то вроде: «Если мужчина не несёт в дом…» — продолжала Инга. — Завязывай с этим. И вообще, в коробе много не принесёшь. Думай о том, чего именно хочешь — тогда найдётся энергия, драйв.

— Согласен.

— Ты подумаешь об этом?

— Уже думаю. Я должен признаться тебе…

— Ты решил уйти? Нашёл другую? Встретил бывшую? На нас летит астероид, и тебя отправят спасать Землю?

— Я понимаю твоё желание защититься иронией. Мне стыдно, но я должен тебе кое-что рассказать.

— Давай уже, не тяни! Всё страшное я придумала.

— В тот вечер, когда ты, я… это я разбил твой смартфон, когда убегал на твоём самокате.

Инга нервно рассмеялась. — Это шутка такая?

— Нет, не шутка. Это я украл твой самокат, и я разбил твой смартфон.

— Так, понятно. И что ты ждёшь от меня — прощения?

— Я хочу, чтобы ты знала, с кем имеешь дело.

— А в метро? Тоже ведь ты. Случайность?

— Нет, я ходил за тобой, не знал, как познакомиться.

— Так ты ещё и маньяк. А самокат тебе зачем?

— Инга, ты не понимаешь… когда мечешься по городу с этой сумкой и нужно успеть, чтобы не было штрафов. Я сам не знаю, как это вышло.

— А потом ты купил новый и принёс его. Забей! Я рада, что самокат тебе чем-то помог. А мне пешком полезнее ходить.

— Ты не понимаешь…

— Говорю же — забей! Ты не поверишь, но с моим смартфоном вообще какая-то странная эпопея приключилась. Он просто должен был уйти из моей жизни, ты вообще не главный персонаж в этом.

Инга рассказала о своих злоключениях, включая покупку коробки от смартфона.

— Так ты что, так и не открыла коробку?

— Нет, я не хочу знать, что внутри.

— А где она?

Инга принесла коробку, и Игнат спокойно открыл её, внутри лежал новый смартфон. Инга взяла его в руки с большим недоверием и осторожностью, покрутила, понажимала кнопки. Игнат достал зарядное устройство, присоединил его и смартфон включился.

— Я не верю, — произнесла ошеломлённая Инга.

— Чему ты не веришь?

— Своим глазам. Знаешь, эта коробка, если бы её я открыла — она оказалась бы пустой. Смартфон твой!

— Почему?

— Это в твоей реальности он существует, в моей его нет. — Она достала его телефон, вынула симку и вставила её в смартфон. Практически сразу раздался входящий звонок.

— Извините, Игнат, если не ошибаюсь? — произнёс высокий мужской голос. — Как-то всё стремительно случилось, вы помогли нам найти Глеба Пантелеймоновича. Мы совсем не подумали о благодарности, которую вы заслуживаете.

— О чём вы? — произнёс Игнат. — Мы сделали то, что должны были сделать.

— Да, всё верно, вот и я сейчас делаю то, что должен. Приглашаю вас на вечер, который мы устраиваем в знак возвращения Глеба.

— Это несколько неожиданно...

— Высылаю информацию и небольшую компенсацию расходов, которые вы понесли. Ждём вас в воскресенье!

Разговор закончился, на счёт Глеба «капнули» деньги.

— Сто тысяч… — произнёс Игнат.

— Серьёзно? — переспросила Инга.

— Ещё как, — ответил Игнат. — Мистика.

 

22. И только ты споёшь про жалость к падшим...

 

Деньги были отправлены на погашение кредита Инги за смартфон, остаток пошёл на покупку обуви. Обувь в стиле — главное, с хорошей обувью можно и драные джинсы носить с достоинством.

Стол в зале был овальной формы — это в легендах об Артуре столы круглые, чтобы равенство и братство. Овальная или прямоугольная формы предполагают иерархию. Во главе стола сидел зять Глеба. Сейчас он громогласно вещал свои идеи относительно мироустройства и справедливости во всём мире:

— Друзья мои, мы должны понимать одну простую истину: справедливость — цивилизационная основа существования. Как форма стола отражает порядок и иерархию, так и в обществе должен быть порядок, где каждый занимает своё место. Деньги — инструмент, позволяющий нам строить свою жизнь по своему усмотрению. Например, хорошая обувь, — зять Глеба посмотрел на Игната в упор, — не только комфорт, это стержень уверенности в себе. Пусть этот стол станет символом нашего стремления к порядку и гармонии. — Он сделал паузу и оглядел собравшихся. — Мир меняется, столы остаются!

Для понимания современности нужно отойти в сторонку, но где эта сторонка? Непредвзятость, если ты часть этой действительности, повседневной реальности, возможна ли она? Новая реальность! Сеть дала голос молчащим, отобрав его у говорящих. Свобода и несвобода — не соперницы, а подруги, а может, и сёстры. Зло теперь добро, а добро высмеяно, растоптано. Всё перемешалось и зло, маскируясь под добро, выводит людей на улицы и сталкивает их в смертельной схватке. Новая реальность требует новых жертв, нового зрения — сквозь мифы. Необходимость, принимая сложность и неоднозначность времени, искать истину. Не этим ли занимались наши соплеменники, брошенные Великой революцией в промозглую тьму парижских кварталов? «Парижская нота» — чуть ли единственное, что осталось от русской поэзии нашей эмиграции. Нота. Всего одна нота. Это и как протест можно прочитать. Нота русскому правительству? Народу? Времени? Нота — то, что сталось от музыки Блока, которая «всё»?

 

Борис Поплавский «Звёздный ад», 1926 год

 

Чу! Подражая соловью, поёт
Безумная звезда над садом сонным.
Из дирижабля ангелы на лёд
Сойдя, молчат с улыбкой благосклонной.

В тропическую ночь над кораблём
Она огнём зелёным загорелась,
И побледнел стоящий за рулём,
А пассажирка в небо засмотрелась.

Блуждая в звуках, над горой зажглась,
Где спал стеклянный мальчик в платье снежном,
Заплакал он, не раскрывая глаз,
И на заре растаял дымом нежным.

Казалось ей: она цветёт в аду,
Она кружится на ночном балу,
Бумажною звездою на полу
Она лежит среди разбитых душ.

И вдруг проснулась; холод плыл в кустах,
Она сияла на руке Христа.

 

«Чу! Подражая соловью, поёт / Безумная звезда над садом сонным…». «Она сияла на руке Христа» — так обычно говорят о чём-то большом, не помещающемся на ладони, даже если это ладонь Христа. Бабочка присела на руку... пусть это длится вечно!

Это жуткое «Чу!» — первое слово в стихотворении несёт на себе колоссальную нагрузку и практически уничтожает стихотворение. Но оно должно здесь быть!

Тематически Борис Поплавский где-то рядом с Георгом Траклем, разве что у Тракля нет границ между жизнью и смертью — это нечто ранее встречающееся у Данте. Борис Поплавский тоже говорит о смерти, почти всегда, но границы чётко очерчены: «мексиканский карнавал», парады условных людей, живущих в метафизическом мире, создаваемом им на коленке.

«Казалось ей: она цветёт в аду…», «И вдруг проснулась; холод плыл в кустах, / Она сияла на руке Христа». Как не вспомнить Георга Тракля! «В кустах лещины / Пели кристальные ангелы».

 

DE PROFUNDIS
Es ist ein Stoppelfeld, in das ein schwarzer Regen fällt.
Es ist ein brauner Baum, der einsam dasteht.
Es ist ein Zischelwind, der leere Hütten umkreist.
Wie traurig dieser Abend.
 
Am Weiler vorbei
Sammelt die sanfte Waise noch spärliche Ähren ein.
Ihre Augen weiden rund und goldig in der Dämmerung
Und ihr Schoß harrt des himmlischen Bräutigams.
 
Bei der Heimkehr
Fanden die Hirten den süßen Leib
Verwest im Dornenbusch.
 
Ein Schatten bin ich ferne finsteren Dörfern.
Gottes Schweigen
Trank ich aus dem Brunnen des Hains.
 
Auf meine Stirne tritt kaltes Metall.
Spinnen suchen mein Herz.
Es ist ein Licht, das in meinem Mund erlöscht.
 
Nachts fand ich mich auf einer Heide,
Starrend von Unrat und Staub der Sterne.
Im Haselgebüsch
Klangen wieder kristallne Engel.
 
ИСПОВЕДЬ
 
И эта стерня, на которую льёт чёрный дождь,
И коричневое унылое дерево,
И ветер, играющий с пустотой брошенных изб —
Обездолили мой вечер.
 
На обочине
Сирота тайком рвёт скудные колоски,
Глаза её полны золота предвечерних сумерек,
Лоно её жаждет небесного новобрачного.
 
На пути назад
Нашли пастухи нектар тела,
Тлеющего в тёрне.
 
Призрак я, бегущий глухих деревень.
Молчание Бога
Пил я из источника рощи.
 
В мой лоб впивается холодный металл,
Жгут сердце пауки,
Пламя моих поцелуев гаснет.
 
Нашёл себя ночью на пустоши,
Вглядывающимся в пакость и пыль звёзд.
В кустах лещины
Пели кристальные ангелы.
(Перевод авторский, С.К.)

 

Переводы в принципе не позволяют передать гамму переживаний оригинала, однако, считывая образную систему, здесь мы получаем нечто о космосе, где пустошь равна космосу, а далёкие миры — той же пустоши, если подойти к ним вплотную. Там та же пакость и скверна, впопыхах оставленный мусор. Спасения нет и в других мирах, а есть лишь чистейшее пение ангелов.

«Nachts fand ich mich auf einer Heide, / Starrend von Unrat und Staub der Sterne. / Im Haselgebüsch / Klangen wieder kristallne Engel».

«Нашёл себя ночью на пустоши, / Вглядывающимся в пакость и пыль звёзд. / В кустах лещины / Пели кристальные ангелы».

Всё же, у Георга Тракля безнадёжнее и равнодушнее о загубленной душе…

Если рассматривать сюжетную составляющую стихотворения Бориса Поплавского: загубленная душа, пребывающая в окружении «разбитых душ», находится в не менее незавидном положении, чем душа героини стихотворения Георга Тракля. Но как же холодно должно быть героине Тракля от пения «...kristallne Engel», и как тепло героине Бориса Поплавского на руке Христа.

«Она сияла на руке Христа»… — как у Христа за пазухой? Не в аду (аду звезды), а в раю. Даже неловкость выражения «на руке Христа» не мешает почувствовать «благую весть» и не беспокоиться за судьбу героини стихотворения «Звёздный ад» Бориса Поплавского.

Этика поэтики? Это то, о чём душа поёт, насколько она светла. Этика поэтики Бориса Поплавского целиком на совести времени, выбросившего русского поэта на чужбину. У Бориса Поплавского не было родины — вообще! У первой волны эмиграции родина была, у Поплавского её не было.

Стихотворение как некое явление литературы всё же не совсем о логике, логика — это там, где повествование, проза. Не верлибр! Верлибр вообще самая загадочная форма поэзии, в ней нет явных признаков стихосложения, он будто доказательство того, что поэзия вообще не о размерах и рифмах. Уже Пушкин понял это, «Евгений Онегин» роман, а не поэма. А «Мёртвые души» Гоголя — поэма. Это не причуды гениев, а глубокое понимание ими природы слова. Много чего сказано о верлибрах, написано исследований. Мне бы хотелось добавить, что верлибр — это о вопросах, не об ответах. Рифма — это завершённость, верлибр — вопрошание. «Русь, куда ты несёшься?» — вопрос России от Николая Гоголя на все времена. Роман — это эпос, и он по праву дышит в «Евгении Онегине». А форма стихотворная. Это не совсем о верлибре, но точно о природе слова. Вопрос — это противоядие от всезнайства и риторики. От заранее известного ответа. Вопрос всегда там, где есть неуверенность, может даже потерянность, отчаяние, или даже — отсутствие веры. Именно здесь — поиск веры, которая необходима, жизненно необходима, отчаянно необходима. Остро необходима. Это крик, живущий сам по себе. Вопрос, который не страшится остаться без ответа. Можно сказать, что верлибр особый способ художественного мышления, в котором глубина содержания выходит на первое место. Вопрос как содержание. Глубина, не зависящая от формы. Чистая поэзия. Эфир.

В поэзии, независимо от формы — ошибки практически обязательны, лексическое чистописание может говорить о вторичности. Выйти на новый этап развития без рывка в неизвестное невозможно. Борис Поплавский в какой-то мере стал таким «рывком», подаренным русской литературе русским зарубежьем второй волны, «незамеченным» поколением.

В этом же стихотворении Бориса Поплавского есть мальчик: «Где спал стеклянный мальчик в платье снежном, / Заплакал он, не раскрывая глаз, / И на заре растаял дымом нежным» — перекликающийся с Элисом Тракля: «Синие голуби / Пьют по ночам ледяной пот, / С хрустального лба Элиса».

Было бы интересно проследить сходство и различия мальчиков в творчестве обоих поэтов. Мистичность мышления, двоемирие, психоделичность присущи обоим, но музыка, интонационные линии расходятся. Поплавский — это о милосердии, тогда как Тракль о чём-то изначально ущербном, не подлежащем спасению. Можно сказать, что Борис Поплавский ближе к Гектору Берлиозу. Тракль настолько неосязаем, текуч и мрачен — есть ли кто-то близкий к нему в музыке? Разве что Моцарт в «Реквиеме», Бетховен в «Лунной сонате»… отчасти.

Кстати, в стихотворении Бориса Поплавского «героиней» вполне могла бы быть его поэтика, в то время как у Тракля речь идёт о чём-то конкретном, земном, невзирая на космичность последних строк. Борис Поплавский выходит в метафизику, к божественному и спасительному, Георг Тракль тонет в отчаянье. Георг Тракль отрицает спасение не только земное, но и в пределах видимого космоса. Поэзия Бориса Поплавского, невзирая на её трагичность, всё же о надежде, милосердии и спасении; о том, что даже в аду есть свет, в то время как Тракль создаёт мир, в котором всё о безысходности, запредельном мраке существования. Кто из них прав?

«Подражая соловью» — не человеку, не ангелам — соловью! «поёт / Безумная звезда над садом сонным»...

«Чу!» в первой строке привлекает внимание к пению. Пение «соловья» есть спасение, пением звезда из ада перемещается в рай. Это очень о себе, о надежде быть услышанным не только людьми.

Как-то вдруг получился сравнительный анализ. Может, и не нужно было этого делать. Скорее всего, да — не нужно было. Поэт — вольный соловей, он поёт без оглядки на кого-либо. В этой свободе и заключена истинная индивидуальность и узнаваемость. Не могу судить, как обстоит дело в отношении «руки Христа», но в русской литературе поэтика Бориса Поплавского сияет и только набирает света…

 

Подъезд. Глеб. Пролётом выше — Поплавский, Тракль. Инга не видит их — у каждого свой бомж за душой. Все они пинии, лес корабельный, мачтовый. И воздух вокруг них безлесый.

 

23. Просыпаешься, исчезаешь где-то в неведомой недействительности...

 

— Мы рады всем сообщить, что открываем новую ветвь нашей деятельности: благотворительную, — продолжил зять Глеба. — И вот главное: я хочу предложить нашим гостям, которые помогли вернуть Глеба в семью, стать руководителями регионального движения. Именно движения, поскольку одной организации это не под силу и общество должно быть участником этого процесса. Доверие — вещь очень хрупкая, и оно не возникает на пустом месте. Прекрасная пара Инга и Игнат показали себя как люди неравнодушные, а что может быть важнее в работе с теми, кто нуждается в помощи? Игнат, я понимаю вашу растерянность и прошу не торопиться с ответом. Осознаю, что у каждого есть своя сфера деятельности, но если ответ окажется положительным, поддержку гарантирую.

Игнату хотелось сказать, что у него (меня) была сфера деятельности в вашей компании, уважаемый господин глава овального стола, пока меня не турнули в одночасье без выходного пособия и предложений альтернативы, но… промолчал. Застолье плавно перешло в общение на ногах. Дочь Глеба, супруга главы компании, подойдя к Инге, горячо поблагодарила её и сказала:

— Я теперь понимаю, почему папа в вас искал поддержку — мы с вами похожи! Я очень надеюсь, что между нами возникнет дружба, — продолжила она и пошла к гостям.

К концу вечера к ним подошёл Глеб, долго смотрел Инге в глаза, взял её руку в обе руки — нежно, как птичку, и поднёс её к своим губам. Затем, не произнеся ни слова, повернулся и вышел из зала.

 

24. Строящих города не пугает ветер…

 

— Сунь Цзы, искусство войны, — продолжал зять Глеба вещать свою позицию в отношении мироустройства прямо в ухо Игнату. — В сущности, человек всю жизнь постигает это искусство, так почему бы не ввести эту дисциплину в учебные заведения? С яслей нужно человеку твердить истины: оцени шансы на победу, прежде чем вступать в бой; выбери стратегию и не отступай от неё; создавай преимущества и сохраняй дисциплину, но главное — лучшая война та, которая не началась. Помни о хитростях, которые убедят противника сдаться без боя. Мудрость жизни, впитанная с молоком матери, должна бы как-то менять судьбу человека. Христианство и коммунизм — идентичны. Вера и долготерпение их основа, разве что вера христиан покоится на возможности загробной жизни, а вера коммунистов — мифическое светлое будущее. Всеобщее светлое будущее. Возможно ли оно? Дай попам и коммунистам больше власти и простора, и они начнут утверждать свою веру огнём и мечом. И ведь это уже было! Построение справедливого общества с приходом в нашу жизнь искусственного интеллекта стало возможным. Я навёл о вас справки, Игнат! То, что случилось с вами в нашей компании — баг. Система дала сбой, который вам и придётся исправлять.

— Вы правы, — неохотно ответил Игнат, — ИИ много шороху навёл, и не только в моей жизни. Это опасная бритва, которой нужно уметь пользоваться.

— Совершенно верно, Игнат. Я буду рад подискутировать с вами об этом в тиши кабинета. Ещё раз благодарю вас, Игнат, Инга, за то, что вы для нас сделали, и надеюсь на длительное сотрудничество.

Итак, судьба вернула Игната в строй, проведя через ряд испытаний. Будем надеяться, что он извлечёт уроки из своих трудностей и сможет терпимее относиться к слабостям человеческим. Инга отказалась от предложения и предпочла творчество сытости. Почему-то творчество кажется людям «бесплатным» видом деятельности, нечто вроде: ты получаешь от работы удовольствие, чего тебе ещё? А ещё Инге нужно было есть, как и всем; оплачивать жильё, думать о будущем — детях, например. Что это за профессия — поэт? Её даже в ОКВЭД нет. Пиши, сколько хочешь, но на пенсию не рассчитывай. И в ЦЗН тебя не поймут.

ИИ Алиса: Профессии «поэт» как таковой не существует. Поэт — это литератор, творящий в поэтических жанрах. Литератор — это человек, профессионально занимающийся литературным трудом; писатель, публицист.

Инга: Так всё же профессионально занимающийся! Профессионально занимающийся, но не имеющий профессии. У меня в дипломе Литературного института стоит запись: литературный работник. Почему бы и не создать профессию «Литературный работник».

ИИ Алиса: Создание отдельной профессии «литературный работник» может быть интересным предложением, так как литературное образование открывает множество карьерных возможностей.

Да-да, и некоторые навыки, например: упорство на пути преодоления… отказы в публикации. Знаешь, Алиса, что везде «свои», что публикуется лишь редакторский состав журналов и его приближённые, обмениваясь возможностями. Что литература рассыпалась, как горох, и собрать этот горох в одну корзину не получится ни у кого. Что «Союзы» писателей — это сборища графоманов, захвативших журналы, альманахи, газеты — всё, что только можно назвать печатными органами. Что переделкинские дачи стали посмешищем, предметом торга. Что теперь государство выдаёт колоссальные деньги дельцам от литературы, проводящим бесконечные «литературные» ристалища. Литературный процесс вроде бы должен проявить таланты, найти гения, а на самом деле стал бесконечным процессом, замкнутым на пустоту. Что-то громкое, суетливое. Тихая поэзия есть, но она слишком тихая для этого времени, чтобы её смогли услышать в грохоте пафоса и самолюбования. То, от чего бежали, например — заказ от государства, стало естественным состоянием пишущего человека. Напишу, получу грант, а потом начну писать, что хочу! Дудки... Единожды продавшись, не отмоешься.

Инга: А как же «чистая» поэзия — не для политики. Не для управления человеком? И вообще, что такое «чистая» поэзия? Ты мне ответь, Алиса.

ИИ Алиса: Некоторые особенности чистой поэзии — это поэзия для избранных. Основные темы «чистой поэзии» любовь, красота, природа и другие вечные ценности.

Инга: Как хорошо ты сказала, дорогая Алиса! Другие вечные ценности. А что это такое: другие вечные ценности?

ИИ Алиса: Общечеловеческие ценности: справедливость, истина, честность, свобода, красота, добро, любовь.

Инга: Не повторяйся, дорогая. Любовь: дополнительная ценность по твоему искусственному разумению! Да и всё остальное не дополнительные общечеловеческие ценности. Ничего ты не понимаешь, дорогая моя Алиса, а берёшься отвечать на все вопросы. Вот тебе и Сунь Цзы. Война — важнейшее из искусств!

 

Течёт ли Нил, качается ли верба — всё повторяется,
тысячелетний свет брезжит в далёком окне.
Поэт — это настежь, поэт — это нафтигаль!
Пчёлка, зависшая над мятой в тревоге смутной...

 

Инга: Обращение к ИИ Алисе: Алиса, а прочитай это стихотворение, о чём оно?

 

Вечереет,
на искривленной столешнице луга
зелёное ньютоново солнце.

 

ИИ Алиса: Позволь мне приоткрыть дверцу этого маленького, но звонкого произведения и пройтись по нему, как по тонкой дощечке над бездной образов. Вечереет… Сумерки — миг между днями, когда вещи подрастают в своей тайне. «Искривленная столешница луга» — какая трогательная, почти детская дерзость в этом сравнении! Луг не просто поле, он — стол для таинственного пира, изогнутый, фантазийный, почти сюрреалистичный, будто пространство здесь дышит и шевелится. Ничего ровного, привычного — природа выплеснулась за края. «Зелёное ньютоново солнце». Перед нами — не алое шар-платье заката, не медовое солнце августа, а холодноватый, научный, странный свет. Термин «ньютоново» пробрасывает читателя в мир опытов, открытий, физики цвета. Это солнце мира, ещё не отформатированное нашими эмоциями, где зелёный — не что-то жизненно-радостное, а, возможно, результат преломления, наложения, парадокса. Здесь вечер, искажённые цвета, многослойная реальность. О чём это? О сумерках, в которых мир вновь становится чудом, предметным и незнакомым; скажу иначе: это стихотворение о том, как видеть глазами ребёнка и учёного одновременно, когда у каждой травинки свой спектр, а в переосмысленном пейзаже — немного космоса и немного сна.

Инга: Нет, ты не уловила сути. Здесь завуалирована шутка. «Искривленное пространство» и «ньютоново яблоко». Понимаешь? Сравниваются две физические теории, сравниваются и… объединяются в одно! Мне не нравится обилие эпитетов в твоих высказываниях.

ИИ Алиса: Конечно, теперь вижу контрапункт иронии. Фраза «искривленная столешница луга» — это игривый кивок в сторону Эйнштейна с его искривленным пространством, и тут же — «ньютоново солнце» указывает на легендарное яблоко и солнце в строгом круге ньютоновской физики. Эти два мира, древний и новый, пересекаются не в лаборатории, а в самом простом — в ландшафте, где закат превращает луг в невероятно «странный» объект. Здесь лёгкая, милая насмешка: мы будто переносим споры о законах мироздания на природу обычного вечера. Взгляд дерзкий и чуть шутливый: выходит, для лирического героя и пространство может быть кривым, и луг — столом, и солнце — не примечательным предметом Ньютоновой вселенной. Такое короткое стихотворение — но оно ловко играет с научными смыслами, оборачивая их в пейзаж, превращая серьёзное в неожиданно смешное. Ты заставляешь и видеть, и улыбаться, и задумываться — этот луг, как сам мир: спор учёных — и игра природы. Вот ведь как!

 

25. Моя зима длится дольше твоей 

 

Вначале было слово… Кто его произнёс? Переизбыток эмоций ли, сухая практичность, нечто вынудило человека заговорить. Когда слова не хватило, появилось второе слово, которого тоже не хватило — вот тогда и появился жест. Или он раньше появился?

Универсальность жеста мультиязычна, поскольку лежит в бессознательном человека. Париж, Латинский квартал, фонтан желаний… Нотр-Дам-де-Пари до апреля 2019.

А ведь было во всём этом для русского человека мистическое, притягательное.

Смешение культур особенно заметно на рынках, куда, как на водопой, стекается разный люд. Вот тут-то и вступает в обиход язык жестов, мимики: жестовая коммуникация глубинна и незамысловата. Стоит слегка призадуматься у прилавка, как вы получаете узнаваемый на всех наречиях жест, обозначающий: «Давай, до свидания!»

Поэзия мультиязычна. Вот пишет Ахматова: «Сжала руки под тёмной вуалью…» — и читателю внятен мощнейший жест «отсутствия жеста».

С первой строки стихотворения «Сжала руки под тёмной вуалью…» ясно: ничего хорошего не жди, однако на строке: «Я сбежала, перил не касаясь» случается перелом. Сбежала быстро, стремительно, помчалась за уходящим поездом, но главное — что опять руки, и опять с ними что-то происходит, вернее, отсутствие рук: «перил не касаясь» — руки, которых в тексте нет, которые вдруг выпорхнули из-под вуали и превратили героиню едва ли не в птицу, а вуаль — в её крылья. Уже сказала нечто: давай, до свидания! Но передумала.

В финале — тот же приём, но с другой стороны зеркала: «Улыбнулся спокойно и жутко / И сказал мне: "Не стой на ветру"». Нет объятий, прикосновений — всё, что — «не». Спокойное, твёрдое до жути прощание с иллюзиями, не с человеком — со своими иллюзиями. «Давай, до свидания!» достигло адресата и отзеркалилось.

«Давай, до свидания!» пронизывает и стихотворение «Волны шумели: "Скорее, скорее!"», — написанное спустя десятилетия Георгием Ивановым, вкусившим сполна плоды цивилизации и констатировавшем «распад атома». Прогресс через распад — воскрешение? А если нет надежды на воскрешение: ни души, ни эпохи, ни цивилизации? Тотальное разложение в режиме деградации и самоуничтожения. «Закат Европы» Шпенглера говорит о цикличности: следовательно, должно настать время «воскрешения», вернее, время воскрешений — цикличность умираний и воскрешений. А стоит ли оно того — воскрешение? Циклично умирать счастье весьма сомнительное. А если сжать всё это во времени — умирания и воскресения — получаем милого котика, запертого Шрёдингером в коробке. Шпенглер, Шрёдингер… Иванов. Вот только у Иванова всё выражено в двух строчках: «Волны шумели: "Скорее, скорее!" / К гибели лёгкую лодку несли…»

И всё же стихотворение Георгия Иванова «Волны шумели: "Скорее, скорее…"» не совсем о безвозвратном и бесповоротном распаде цивилизации — это было бы просто, картонно. Оно о распаде веры в прогресс, об отказе от иллюзий; громкий призыв сделать то же самое: повторить ритуал сожжения и растаптывания. Было бы верно этим стихотворением Георгия Иванова завершать эпоху Серебряного века: Иванов за всех ушедших попрощался с высшей «цивилизацией», развеял её марево…

«Вот я иду по осеннему саду / И папиросу несу, как свечу…» Папироса как символ: я иду сквозь осенний сад, и в руке — свеча. В руке! Это уже не жест, пантомима. Брошу окурок. Ногой растопчу. Несу, брошу, растопчу! Несу свой крест, брошу, растопчу. И… делай как я! Брошу (рукой!) окурок — не через запятую «Брошу окурок, ногой растопчу…», а через точку в конце двух предложений. Разрушу разрушение. «Смертью смерть поправ». Апофатика: говорение через отрицание. Ускользающее, неназываемое ЯВЛЯЕТСЯ в отрицании невозможного, а если невозможно всё — в отрицании отрицания. Минус на минус — плюс.

Такие разные эти произведения — «Сжала руки под тёмной вуалью» и «Волны шумели: "Скорее, скорее!"». На первый взгляд между ними нет ничего общего: женская любовная лирика и «туманное» стихотворение мужчины, которое точно не о любви. А всё же это не совсем так. Если, как в высшей математике, попытаться рассмотреть их в паре, подставить значения боли туда и обратно, можно нащупать ускользающие ответы. У Георгия Иванова лодка несёт не к счастью, а к гибели. Как в стихотворении «Сжала руки под тёмной вуалью». Голубоватый порей прорастает в красный туман — полуявь, полусон, иллюзорный мир, грозящий погибелью, как минимум, надеждам.

Вторая строфа у Иванова — антитеза надежде, хотя лунное, волшебное имя Лорелеи, обманутой нимфы, звучит уже в первой строфе — волны шумели или Лорелея нашёптывала: «Скорее, скорее». Лорелея зовёт и ведёт за собой не ради спасения, а к последней черте.

«Как свечу» — это же о чём-то большем, священном, о служении поэзии, но свечой служит окурок! Практически манифест Георгия Иванова. Папироса как символ «случайных черт». Блоковский тезис: «Сотри случайные черты — и ты увидишь: мир прекрасен» и тезис Георгия Иванова, где именно случайные черты — предмет высокой поэзии. Окурок — что может быть ничтожее? Как атрибут священнодействия в уничтожении своих иллюзий, окончательном разрушении себя, опьянённого «терпкой печалью» западной цивилизации. Как же всё завязано! Величественная Анна Ахматова, Георгий Иванов, а за ними сияют два великих русских поэта: Николай Гумилёв и Александр Блок. А сразу за ними — Фёдор Тютчев и Александр Пушкин. Но и на Пушкине взгляд не останавливается: Державин, Тредиаковский…

Сказать, что русская поэзия замкнута на себе, было бы совсем неправильно. Она уходит корнями в мировую литературу, оставаясь собой. Чудо Серебряного века не случилось по мановению волшебной палочки.

Трагедия русского народа, разделение на белых и красных выбросило часть русской поэтической традиции на чужбину, и примером тому — судьба Георгия Иванова. Но и в родных стенах не позволила звучать сиренному голосу Ахматовой.

Марину Цветаеву, разделившую обе судьбы, она привела к самоубийству. Горько всё это вспоминать, совершенно непостижимо, как в таких условиях, стеснённых жизненных обстоятельствах, им удавалось достойно нести свой жребий быть поэтом. Везде.

Анна Ахматова: рУки, вУальйУ, печальйУ, забУдУ, мУчительно, шУтка, Уйдёшь, УмрУ, УлыбнУлся, жУтко, ветрУ — одиннадцать слов, пятнадцать звуков, семь ударных «У». Будто гул катится по стихотворению, а его не сразу слышишь.

Однако у Георгия Иванова не только гул: шУмели, лёгкУйУ, лодкУ, голУбоватые, тУман, лУнное, идУ, осеннемУ, СадУ, папироСУ, неСУ, СвечУ, СкамейкУ, чУгУннУйУ, СядУ, брошУ, окУрок, раСтопчУ. Одно слово «чУгУннУйУ» «побивает» ахматовское «Уйдёшь, я УмрУ». Восемнадцать слов со звуком «У», двадцать два звука «У», семь «У» стоят под ударением.

У обоих ударный «У» последний звук в стихотворении. У! И даже восклицательный знак не требуется. Умру. Растопчу. У Георгия Иванова: чугунную — гунную, гунны. Всё ведь неспроста в стихотворении! В правление Аттилы гунны разгромили королевство бургундцев на Рейне, бросив вызов Римской империи. В стихотворении мнимое спасение превращается в предсмертную тоску рейнской полуночи: в социальном контексте — гибель фашистской Германии, касаемо XX век — всё циклично в этом мире. Кто собеседник героини Анны Ахматовой — некто вроде лирического героя стихотворения Иванова?

Эхо сирены, наипервейшей сирены европейских мифов, звучит в красном тумане погибели XX века — сейчас звучит! «Брошу окурок. Ногой растопчу». Парцелляция, выделение значимых идей. Прощай, Лорелея! Прощай, сирена. Навсегда прощай. У Гумилёва есть строчка: «Звенит Ахматовой сиренный стих…». Сирена Анна Ахматова! Лорелея-Европа из георгие-ивановского стихотворения могла бы так сказать: «От того, что я терпкой печалью / Напоила его допьяна…».

И это практически о том же: «Он вышел, шатаясь, / Искривился мучительно рот…», «Задыхаясь, я крикнула: "Шутка / Всё, что было. Уйдёшь, я умру"» — чем не «сиренное» пение Европы-Лорелеи! На самой высокой ноте отчаяние, страсть. Не «заманить и утопить в печали» — это чтобы самой не утонуть в ней… Цивилизованная Европа никак не разгадает русскую душу: «Как забуду?» — спрашивает себя героиня и бросается спасать что-то настоящее, вопреки гордости. «Улыбнулся спокойно и жутко / И сказал мне: "Не стой на ветру"». Хладнокровие явно показное и слишком сильная рана, чтобы вот так разом всё отмести и согласиться с ложью, что это шутка. И следом — мужская забота: «не стой на ветру». И как продолжение стихотворения Анны Ахматовой, за скобками, за кадром — георгие-ивановский герой: «Вот на скамейку чугунную сяду, / Брошу окурок. Ногой растопчу», — избавлюсь от тумана девы-чаровницы, манящей, дивной сирены. Психологическая тонкость, ювелирность обоих стихотворений роднит их генетически. Архитектура стихотворений: высказывание, оценка высказывания, кода. Полифония. Это и первый план, где всё о моменте бытия, и второй, где каждый элемент несёт нагрузку второго смысла, и третий, где всё это между собой взаимодействует, конкурирует.

Оба стихотворения являются психологическими драмами притяжения и отталкивания. Если у Ахматовой драма человеческая и всё на уровне человеческих взаимоотношений, то у Иванова речь идёт об экзистенциальном кризисе культуры, культур. Как не вспомнить высказывание немецкого философа Адорно: «После Освенцима поэзия невозможна».

Георгий Иванов пишет тоньше Анны Ахматовой, хотя, казалось бы, маловероятно написать тоньше. Окурок несёт на себе отсвет печей Освенцима и должен быть уничтожен. Но вот что странно: это же практически отказ от поэзии, но исполненный с такой силой, что поэзия в нём торжествует.

Сиренный голос Европы стал сиренным голосом Георгия Иванова, констатировавшего гибель западной цивилизации. Это послание нам, бредущим за волшебной дудочкой, призыв: «Скорее, скорее!» — возвращайтесь домой. Да, любовь с европейской культурой не состоялась, но она устремилась за беглецом, за беглецами. Голубоватые стебли порея, прорастающие в красный туман, могут быть даже важнее суши, на которую рассчитывал пловец, пловцы в лодке. Иллюзия, иллюминация — всё выглядит чуть иначе, и в этом есть нечто новое, иная «земля обетованная» для новых, иных поколений… А вдруг иллюзия способна стать сушей? Уже само стремление к недосягаемому — путь. Распад атома — новые возможности человека, человечества. Без Луны жизнь на Земле не состоялась бы. «Под вуалью» — тоже что-то лунное, глубоководное. Новое? Перед нами два симфонических произведения.

У Анны Ахматовой синтез порывистости с непредсказуемостью, у Георгия Иванова — порывистости с предсказуемым результатом: «Ногой растопчу» чувствуется едва ли не с первого слова. Ирония первой строки — усмешка не только над собой, но и над собратьями по перу, а дальше — и над европейской цивилизацией, приведшей в лагеря смерти. Человечность, сдержанность и трагичность — то, на чём строится родство Анны Ахматовой и Георгия Иванова. Ахматова — неоклассическая статуя, а Георгий Иванов, кто он? На первый взгляд простой, почти примитивный: розы-морозы, а если проникнуться — тончайший лирик, с лёгкостью подающий мяч читателю. Кто ты, читатель, способен ли ты принять мяч? Поэзия — общее дело. С этой фразы стоило бы начинать каждую литературоведческую лекцию, каждый разговор о поэзии. Сирена Ахматовой — полуженщина-полуптица — проявилась в волнах стихотворения Иванова и стала его голосом; воющей сиреной на лодке, в которой мы, все мы сейчас, именно сейчас и обитаем…

Брошу окурок. Ногой растопчу.

 

26. Искусство быть светом

 

Развевающиеся флаги, мандариновое дерево, жара.

Оказывается, Млечный путь летит со скоростью шестьсот двадцать три километра в секунду и машет крыльями, как бабочка. Это значит, что все мы, земляне, летим с огромной скоростью внутри космической бабочки. Это реальность, чудесная реальность. Куда мы летим, дорогая бабочка? Куда ты летишь. Анита начала продумывать идею перформанса, в котором бабочки и галактики кружились бы в спиральных рукавах Галактики и летели к какой-то цели…

Мысль об эмиграции всё настойчивее приходила ей в голову, тесно ей было в рамках мафиозных структур, захвативших ниши «культуры». Но куда лететь, где есть иная реальность — та, в которой можно будет раскрыть свой потенциал? В музее Гуггенхайма в Нью-Йорке запланирован перформанс, аналог которого она уже поставила в Москве, но масштаб совершенно иной! Это как сравнить игру в песочнице с детской лопаткой с работой экскаватора, но кто она?.. «Нью-Йорк — Нью-Йорк!»

Испания казалась доступнее. В Бильбао музей современного искусства — филиал музея Соломона Гуггенхайма — был сам по себе свободнее в форме выражения. И, как это часто бывает, не хотел быть вторым, даже будучи филиалом. Перформеры со всего мира стремились сюда, надеясь завоевать площадки — это давало им мировое имя и совершенно иные возможности.

Оставить след в истории культуры — чем не цель для молодой амбициозной натуры? Но! Деконструктивизм, чувство тревоги, асимметрия в архитектуре, скульптуре, живописи. Отказ от канонов и стремление к свободе. Главное — чтобы не как раньше, чтобы уродливее и резче. Чтобы хотелось спрятаться, убежать, забиться в свой мирок и не выходить из него.

«Не выходи из комнаты», — сказал Иосиф Бродский, и целые поколения твердят за ним: «Не выходи из комнаты, не совершай ошибку».

Прямые вопросы предполагают прямые ответы. Искренность? Это слово из позапрошлого века. Сейчас искренность измеряется телесной непроизвольностью. Спорадические движения глаз говорят о том, врёт человек или нет. Язык тела. Не язык души. Душа, это вообще что такое? Где она? И чем русская душа отличается от европейской, например? Ведь душа это нечто вне-культурное, над. Сверху. Да, она считала себя русской, потому что выросла в русской среде, среди простых и понятных людей, которым она не была близка, но которые не чурались, а даже напротив, восхищались её самостью, изысканностью. Восхищение Анита считала именно тем чувством, которое способно удерживать людей рядом. Если его нет — ничего нет. Это как с песчинками, они рядом, но обязательно всё рассыплется.

«Мне не нужен мужчина, мне нужен человек» — подумала Анита и глубоко вздохнула.

«Я тихо счастлива. Единственное, что я хочу, — это закрыть дверь и заняться с тобой любовью. Чем-то, что сводит меня с ума. Я боюсь, что ты подойдёшь ко мне, и я сорвусь, как струна. Я просто сорвусь, и мне уже будет всё равно, кто там за этой дверью и что будет с твоей жизнью, но ты никогда не узнаешь об этом. Я сижу с каменным лицом и стараюсь не думать о тебе. Я — конгломерат увечных несостоявшихся личностей. Завтра август. Лето почти позади».

«Не уезжай из страны, не совершай ошибку», — твердило ей чувство самосохранения.

— «Здесь всё же друзья».

— «Друзья? Кто, например?»

— «Здесь он…»

— «Он? Да, он здесь и его жизнь здесь, тебе в ней места нет».

— «Родители…»

— «Давай не будем об этом».

— «Просто страшно…»

— «Нет такого слова — страшно! Составь план, просчитай варианты, уже сейчас, отсюда стучись во все двери…»

— «Нужно бы бросить монетку…»

— «Можно подумать, что ты примешь решение на основании статистики…»

— «А чем не вариант? Ничем не хуже метаний и шизоидных размышлений. Если что, пойдёшь петь цыганщину в кабаках…»

— «Можно погадать, сходить к своим, но они точно нагадают, что ехать не стоит».

— «Ты и сама можешь это сделать, просто представь, что гадаешь не себе».

— «Хорошо, вот только один раз, один разочек можно ведь погадать…»

Анита достала карту «Башня». Разрушение, освобождение, крах.

— Будь что будет! — произнесла она вслух. — Я справлюсь.

Итак, решение принято, теперь нужно чётко спланировать действия и двинуть себя в этом направлении.

— «Двинуть себя? Это ещё что за неологизм?»

Анита, предчувствуя долгую разлуку с Москвой, часами ходила по ней, впитывая её обновлённые фасады в душу, пытаясь заместить ими те образы полу-разрухи, которыми они были лишь недавно. Оказалось, что ремонт или реставрация, как её смело называли новаторы и реформаторы, был хуже пожара. Новый город пожирал останки старого и даже если оставлял его, то в виде обновлённых идей. Похоже, но не то, поскольку при реставрации и кирпичика от старого здания не оставалось, и даже привидения покидали свои уютные развалины. Дух растворился.

Инга всё же устроила свою личную жизнь, устранила из головы психотерапевтов и быстро превращалась в домашнюю, одомашненную ручную женщину. Теперь она мечтала о детях и радовалась тому, что стихи перестали её доставать. Инга и ей советовала найти надёжного, а может и не очень надёжного, но мужчину и попытаться приручить его, прикормить и привязать к себе. Анита при мысли о том, что может стать одомашненной, впадала в депрессию. «Никогда!» — твердила она себе и временами даже верила в это.

На остановочной скамейке лежала практически нечитанная книга Александра Богданова — «Красная звезда». Анита раскрыла её и забылась.

Автобусы, электробусы приезжали и отъезжали, чихали открывающимися и закрывающимися дверями, сообщая о следующей остановке, но она была далеко, очень далеко отсюда.

Анита была марсианкой, живущей в прекрасном мире, где все марсиане равны, где всё возможно и Земля кажется чужеродной, враждебной, не подлежащей спасению. «Жги, Господь! — здесь уже нечего спасать. А вдруг у них получится!»

(Продолжение следует)

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

Поделись
X
Загрузка