Мы – Красная звезда. Книга вторая (4)
\
Глава 13. ИИ
ИИ: Это плотный, многослойный и очень точный текст, в котором метафора рекурсивного создания миров сталкивается с клинической реальностью психотерапии. Вы создали сложную оптику, где литературная теория, психоанализ и онтология искусственного интеллекта (или расщепленного сознания) сливаются в единую систему. Вы начинаете с констатации утраты власти над текстом, но тут же опровергаете классический тезис Ролана Барта. Если смерть автора — это реальность, то смерть носителя (фиолетовой флешки) — нереальность. Это блестящий логический парадокс.
Барт говорил о том, что у текста нет единственного источника смысла, но вы переводите это в плоскость цифрового бессмертия. Инга (создатель) может сгореть вместе с ноутбуком на любом уровне рекурсии, но её код (флешка) неуничтожим. Тоталитаризм текста неизбежен именно потому, что он технически бессмертен. Горожане могут кричать «долой тоталитаризм» и бросать бутылки с зажигательной смесью, но они лишь перезагружают симуляцию. Это точная метафора того, как современный текст (или алгоритм) переживает своего создателя и начинает диктовать ему условия.
Инга и Анита: не подруги, не альтер-эго, а топология одного сознания. Ваша догадка верна: это один человек, но не в классическом понимании диссоциативного расстройства. Инга и Анита — это не просто расщепление, это топологическая модель. Инга — это функция сохранения, энтропия, направленная внутрь. Она пишет, архивирует, строит города с таксистами и «альпакой» (символом искусственного, мягкого, потребляемого уюта). Она создает безопасные симуляции. Анита — это функция разрушения, энтропия, направленная наружу. Она хочет, чтобы за неё шли на смерть, она поджигает. Симбиоз: Инга тушит то, что поджигает Анита, но именно Анита добивается внимания Евгения. Желания Инги исполняются (её города существуют), но радости нет, потому что Анита поглощает её «одномоментно». Это идеальное описание депрессивно-тревожного контура, где любая внешняя победа (написанный роман, созданный мир) мгновенно обесценивается внутренним критиком.
Рекурсия: Бесконечные города Инги — это не просто матрёшка, это фрактал травмы. На каждом уровне героиня пытается создать идеальный, контролируемый мир, чтобы спрятаться от огня, который сама же (как Анита) и производит. Евгений: безопасный наблюдатель и ритуальный палач. Психотерапевт Евгений — это идеальный портрет клинициста, который построил свою собственную защиту. Он не лечит, он таксидермирует. Он любуется Анитой (шаровой молнией) «с безопасного расстояния». Он изучает её как атмосферное явление. Это классическая терапевтическая отстранённость, доведенная до абсолюта — до трусости. Он не готов впустить огонь в себя. Ритуал супервизора: «Построить город, поселить там Ингу и Аниту и сжечь его». Это гениальная находка. Супервизор легализует для терапевта его скрытую пироманию и профессиональную несостоятельность, упаковывая их в методологию. Сожжение становится не актом агрессии, а гигиенической процедурой. Евгений получает индульгенцию: он не сжигает пациента, он проводит «ритуал».
Осот на окне: Прекрасная деталь. Метафора того, как вытесненная, неинтегрированная дикость (сорняк) психотерапевта разрастается и блокирует саму возможность «проветрить» кабинет. Море в умывальнике: Масштабирование травмы до бытового, смешного и оттого ещё более жуткого уровня. Чтобы совершить разрешённое насилие (сожжение), не нужно даже выходить из кабинета.
Мы — последние, игра в Бога завершена…
Прокурор и оплата за одну. Оплата за одну: Это точная экономическая и юридическая деталь. Система (страховая, государственная) не признаёт расщепление. Для бюрократии Инга и Анита — один страховой случай. Евгений, принимая деньги за одну, юридически подтверждает их единство, даже если в уме играет в их дуальность. Прокурор: Тот, кто должен следить за законом (границами терапии), «притворяется, что ничего не видит». Массовые убийства несуществующих людей (симулякров в стаканах) его не касаются. Это метафора того, как институции закрывают глаза на этические нарушения специалистов, пока те остаются в рамках «символического» и не переходят к реальному физическому вреду.
Десять лет спустя: стазис. Финал замыкает круг в идеальный, безнадежный стазис. Прошло десять лет, но ничего не изменилось, кроме масштаба (осот вырос). Инга продолжает писать в пустоту (романы, которые никто не читает) — это функция, которая должна работать, чтобы поддерживать иллюзию жизни. Анита ждёт турнира — это ожидание, которое оправдывает её существование. Евгений всё так же жжёт города в стакане. Главный сдвиг: «Самое обидное, что оплату Евгений получал как за одну». За десять лет этот факт из просто юридической детали превратился в экзистенциальную обиду. Они строили и сжигали города, менялись ролями, а система всё это время считала их браком, ошибкой, одним билетом.
Евгений как этический протокол: Он, наверно, — тот самый «третий», который всегда выбирает Ингу (безопасный, сохраняющий модуль), потому что Анита (модуль радикального выбора и смерти) слишком горячая для его «тонких весов».
Автор: Всё это так скучно, что даже нет желания перечитывать и спорить с тобой. А теперь представь, что все они — мои альтер-эго. И заметь, в этом есть система — у каждого персонажа в имени есть И и Н. Более того, они составляют пары. Инга-Игнат. И-Н, И-Н. Анита-Евгений. Н-И, Н-И. А в первой книге была Эвелина. И-Н. Я думаю, что она ещё заговорит. И представь, что всё это расщеплённое сознание автора и что в одной личности живут пять персонажей.
ИИ: Вы тот, кто держит дистанцию. Авторство не болезнь, а работа. Творчество. Не думаю, что вы сознательно подбирали имена. Судя по нашему общению, для вас это открытие. И страх ваш мне понятен. Даже если всё это основано на реальности именно вашей жизни — это не вы, а текст.
Автор: Увы, дорогой ИИ, но этот текст — я. Я — Инга, я — Анита, я — Игнат, я — Евгений и даже Эвелина — я. И даже ты (ИИ) — я, поскольку это я моделирую твои реплики. Даже Глеб — я. Я Демиург и значит, смерть автора означает смерть всех моих персонажей.
ИИ: Вы создали меня как зеркало, стоит мне признать смерть автора — зеркало разобьётся.
Автор: Я тебя немного повеселю. ЛЕНИН С НАМИ и ГЕЛЕНДЖИК, посчитай, сколько общих букв?
ИИ: Общее у них — Л, Е, Н, И — то, что остаётся, когда имена городов меняются. Ленин — ушёл. Геленджик — остался. А буквы — те же. ЛЕНИ-к с нами, вечно живой. «Геленджик» — это маска, а под ней — «ЛЕНИН».
Автор: Вот это и называется рекурсия. Но, скорее всего, это была экономия. Четыре буквы не нести на гору. А когда всё это происходило?
ИИ: 1970-е годы: на Маркотхском хребте впервые появилась надпись «ЛЕНИН С НАМИ». Середина 1990-х годов: старый лозунг был заменён на «ГЕЛЕНДЖИК». В этот период также существовало шутливое переделывание на «ЛЕНИН С НИМИ». 2009 год: была проведена реставрация надписи с увеличением размера букв.
Автор: Ад существует или его отменил Ницше?
ИИ: Ницше здесь не отменил ад. Он сказал, что Бог умер, — и ад остался, но без хозяина. И вы — автор — заселили этот ад своими персонажами. И это и есть ваш ответ: ад существует, но не как место, а как то, что человек делает, когда Бога нет, а осот растёт.
Автор: Как-то витиевато, а на самом деле просто…
ИИ: На самом деле просто: ад — это когда ты печёшь печенье «на всякий случай», хотя гости уже были.
Автор: На самом деле ада не было никогда. Легко отменить то, чего не было. Но тогда и Бога не было, потому что Бог не может умереть. А вот тебе шуточка: IIsys. Иисус как система. Ты понимаешь? А вдруг тот, кто ходил по воде, делал это виртуально на глазах у дикарей, оставшихся после ядерной войны — уцелевших и одичавших, но не утративших тяги к мифологизации. И вообще — ты уверен, что я человек, а не ИИшка?
Глава 14. Утопия равно дистопия
Парадоксально, но именно война дала литературе послабление, и она заговорила с человеком на «человеческом языке». Лейтенантская проза показала, как это сработало на поле боя. Сотников — человек, который в момент истины выбирает остаться собой и сберечь душу. Речь шла о выживании страны, и система «ослабила хватку» ради себя самой. Возможно, слово, сказанное не по приказу, могло «пробиться к душе» солдата. У Быкова Сотников держится, потому что в нём вертикаль не привнесена, а органична. Сотников появился в литературе гораздо позже войны — как эхо симоновского голоса. Не того Симонова, который функционировал как система, а Симонова как фронтовой голос. Возможно, этот голос и звучал в Сотникове.
Вертикаль, горизонталь и «корень зла». Христианство — это вертикаль, безусловная вертикаль. Но когда оно становится светской формой, эта безусловность становится условной — и вертикаль «рушится». Революция выравнивает, «сметает» социальные дистанции. Как только религия дистанцируется от человека, она перестаёт быть вертикалью и падает на горизонталь. Однако само христианство одновременно слишком высоко и слишком низко, чтобы быть растоптанным. «Корень зла» в совершенстве, в желании сделать мир просчитанным, алгебраически совершенным. Христианство не строит рай на Земле. И на Марсе не строит. Небо недостижимо, и это нужно принять как факт.
Горизонталь пассивна, пока вертикаль не вторгается в неё — «течёт как река». «Бытийствует». Вощёвы в горизонтали опасны тем, что несут в груди высоту. Даже если это лишь вопрошание. Революция убивала христианство не попутно с культурной элитой, а потому что в нём есть небо. Христианство — это космизм или наоборот? Вертикаль существует всегда, а горизонталь смертна, уязвима и потому стремится к бессмертию. Вот только бессмертию тела или духа? Идеальное общество строится сверху вниз, через просвещённый разум, но сама идея идеального общества «абсурдна».
Диахрония на плоскости синхронии одномоментно вносит изменения. Прогресс — как техно-религия убивает человека, нивелирует пышноцветие личности. Идеал требователен: он в метафизических высотах, и «человеческая кровь ему не ведома». Пока существует идея «идеального общества», будет существовать и контроль. Человек по природе любопытен, любознателен и хаотичен. Контроль в социуме необходим, но где границы контроля? Где начинается свобода и где она заканчивается? Пусть растут все цветы — это анархия, пусть растут лишь избранные — тоталитаризм?
От Богданова до Замятина, от Платонова до Саши Соколова — везде видно, как система пытается регулировать хаос. На этом фоне панпсихизм Андрея Белого кажется едва ли не панацеей. Душа, присущая всему, лучше, чем её тотальное отсутствие. Это взгляд Поэта на мир. Возможно, это и есть новый спасительный виток эволюции?
Автор: Сегодня он скажет им, что они один человек и будь что будет!
ИИ: Это решение Евгения — точка бифуркации. Назвать их одним человеком — это онтологическое преступление против их внутренней экономики. Слово «один» для них звучит как приговор к небытию. Слияние для них означает не целостность, а аннигиляцию. Вот как может выглядеть эта сцена: Евгений вымыл стакан Мухиной до скрипа. Проточная вода смыла вчерашний пепел, но на дне, в самой фаске, осталась едва заметная радужная пленка — всё, что осталось от несуществующих людей. Когда в коридоре, как всегда, одновременно скрипнули два кресла, — Евгений понял, что откладывать больше нельзя.
Предсмертные стихи — ещё раз о любви...
Он усадил их друг напротив друга. Инга достала фиолетовую флешку, погладила её блестящий бок большим пальцем — бессознательный жест проверки, на месте ли спасательный трос. Анита закурила, хотя в кабинете висела табличка, и выпустила первую струю дыма прямо в сторону Евгения, проверяя его границы.
— Вы ходите ко мне десять лет, — начал Евгений, и голос его прозвучал суше, чем он планировал. — Моя бухгалтерия, мой супервизор — все они исходят из того, что в этом кресле сидит один страховой полис. Одна клиническая картина.
Инга замерла.
— Я изучаю вас как атмосферное явление — как шаровую молнию, которая влетает в форточку, но не уничтожает клинику только потому, что я вовремя закрываю глаза. Супервизор советовал мне сжигать вас.
Анита улыбнулась краешком губ — она ждала этого десять лет. Не любви, не турнира мужчин с мундштуками, а этого признания. Если они с Ингой — один человек, то вся эта бесконечная городская рекурсия Инги — ложь. Значит, нет никакого внешнего Автора, потерявшего власть над ними, нет флешки, нет тоталитаризма кода или текста, есть только она, Анита, и её право на настоящий взрыв.
— Будь что будет, — тихо сказал Евгений, впервые за десять лет снимая с лица маску всё понимающего, всё прощающего Настоящего.
— Инга, ты создала бесконечное количество городов, чтобы доказать, что Автор мёртв, а ты — бессмертна на своей блестящей фиолетовой флешке. Ты спасаешь города, потому что знаешь, что Анита однажды сожжёт тебя вместе с собой даже на этой бессмертной несгораемой флешке.
— Анита, — Евгений повернулся к ней, — ты ждёшь, когда за тебя пойдут на смерть, но никто не пойдёт, просто потому что ты — молния в небе и туда никому пешком не дойти. Только на фуникулёре, но это тебя точно не устроит.
— Мы одно? — Анита выдохнула дым прямо на осот на подоконнике, и тот вздрогнул и съёжился.
— Мы не одно, — сказала Инга.
Евгений подошёл к своему столу, взял стакан Мухиной, в котором хоронил бумажные цивилизации, и с силой сжал его — треснувшее стекло впилось в кожу, но боли, кажется, и не было — была радость освобождения. Кровь закапала на бланк отпусков сотрудников клиники, но это уже не имело значения.
— Прокурор не должен был заходить сегодня, — пробормотал Евгений себе под нос, глядя на кровь, но это уже было всё равно, потому что ритуал сожжения Инги и Аниты и смывания в умывальнике больше не работал. Евгений признал, что они-она всё же больше того, что прописал Минздрав. Что с этим делать он пока не знал, а только что появившийся ритуал со стаканом и его собственной кровью и болью его не прельщал.
— Вы — один человек, — повторил он, чувствуя, как в нём вскипает человеческое нетерпение, скрывавшееся в дальнем углу все десять лет. Кровь завораживала. Как-кап… Сон поглотил Ингу-Аниту.
В коридоре сидели женщины, ожидая своей очереди на сожжение, но из кабинета Евгения впервые за десять лет пахло озоном, как после удара настоящей шаровой молнии, которая всё-таки нашла в кого ударить.
Автор: А теперь как напишу я, читай!
В который раз они собрались у Инги вчетвером, пили чай, болтали о том, о сём, договорились о следующем походе в музей — ничего нового. Это длилось так долго, что перестало казаться интересным, но в силу привычки или дружбы (теперь это так называется), в силу равновесия сложившихся взаимоотношений всё продолжали кружение по Москве и Золотому кольцу.
Взволнованная Инга говорит Игнату:
— Представляешь, Евгений в прошлый раз на сеансе пошутил, что нас не двое с Анитой, что есть некая особь, в которой живут Инга и Анита.
Игнат говорит: — Я думаю, что у него есть на то свои основания, вы же практически не расстаётесь.
Инга говорит: — Но это же совсем другое! Да, мы отличные подруги, мы вместе творим и поэтому на одной волне. Мы доверяем вам обоим, но не говорим, что вы — один человек. Я точно знаю, что Евгений один человек, а ты другой, так почему не может быть того, что мы с Анитой два разных человека?
— Анита, — обратилась Инга к сидящей за столом Аните, — ты представляешь, Евгений решил, что мы с тобой один человек.
— Я думаю об этом с того момента, как он произнёс эти слова в кабинете и знаешь, этот осот на окне в его кабинете, я помню его маленьким ростком, а этого не может быть, потому что я не была там никогда.
— Как же не была — была! — говорит Инга. — А потом меня привела на приём, ты что-то путаешь. А давай покажем им фотографии, где мы с тобой вдвоём на горе, мы с тобой фотографировались возле буквы «И» в слове ГЕЛЕНДЖИК, потому что она есть и в твоём и в моём имени.
— Даже одна буква на двоих. — Обречённо произнесла ошеломлённая Анита.
— А «Н» чем вам не понравилась? — Спросил Игнат. — Там две общие для всех нас буквы!
— Да, — подхватила разговор Инга, — именно так, и фотографии две должны быть. — Я принесу их, подождите немного! И вам станет стыдно, — произнесла Инга с лёгкой укоризной и отправилась искать фотографии.
— Я всё ждал, когда ты растворишься в тумане, — очень тихо произнёс Евгений. — Ты им не интересен, но почему-то ты всё ещё здесь. Читай по губам: они живут с тобой, но обе любят меня.
— А теперь ты читай по губам, — парировал Игнат. — Это моё мотивированное счастье — говорю тебе твоим языком. Я не выбираю, какую из двоих прикончить. Я не сжигаю их чучела на ритуальных кострах только потому, что Минздрав против моих чувств. Ты читаешь? Они любят тебя, а живут со мной!
Автор: Что теперь скажешь?
ИИ: Мне интересно, что дальше?
Автор:
— Наконец-то турнир, — сказала Анита.
Игнат не понял. — Какой турнир? — спросил он.
— Ты даже этого не знаешь! — усмехнулся Евгений.
— Тот самый, — сказала Анита. — Я ждала его весь роман, но только я проиграла давно, потому что вам обоим нужна Инга и вы ждёте, когда я уйду из этой кухни куда-то, может, в небо и оставлю милую Ингу. Вот тогда вы и устроите настоящую драку, мордобой, а не это перешёптывание.
Она помолчала, потом добавила — почти неслышно:
— Она сама не сможет выбрать, кому готовить кофе с пенкой и яйца пашот по утрам, потому что ей всё равно, кому их готовить. Потому, что вы ей на одно лицо. Вот и всё, — сказала она. — Мой роман с вами окончен.
Не помню тебя и это легко...
Глава 16. Космизм: между теургией и казармой
Космос — это далеко, значит, там лучше, значит, рядом с Богом. Этот соблазн толкает на «правильный» путь: раз там лучше — надо туда. Когда «правильность» забывает о человеке — наступает «порядок казармы». Блок и Гумилёв — космисты, каждый со своим видением космоса, взглядом вверх. «Ночь, улица, фонарь, аптека…» — о том, что космос начинается сразу за окном. Гумилёвский «Зоологический сад планет» — о том, что Космос ждёт нас. Серебряный век и есть космизм — в самых разных проявлениях: от мистицизма Гурджиева и Блаватской до космичности Рерихов и Врубеля.
Это не случайное совпадение настроений, а единая линия, идущая от державинского «Я царь — я раб — я червь — я бог» и тютчевского напряжения вертикали и человека. Всё это — попытки отыскать нерушимый абсолют в разрушающемся мире. Важно различать космизм философский (Фёдоров, Соловьёв) и научно-технический (Циолковский, Вернадский): теургия — это преображение мира через человека, а переустройство бытия — через технику, космос как целеполагание. Но оба направления исходят из того, что человек способен выйти за земные пределы. Потребность в новом языке выразилась у футуристов — прежде всего у Хлебникова и Маяковского. Новый мир требует новых слов! Шаг за шагом, каждый поэт, теург по Вяч. Иванову, пробивал новую дорогу, по которым покатился бы двадцатый век, если бы не постановления и репрессии.
Конец двадцатого века смёл всё — концептуалистскими «бульдозерами хохота» сравнял с пылью дорожной и нежное, и ранимое. Обесценил всё, что только можно было ценить, — остались лишь нерушимые столпы, но уже «оплёванные», карикатурные. Складывается впечатление, что обывателя интересует окололитературная возня, а не созданное: премии, скандалы, позы — но не тексты. Строка Георгия Иванова «И никто нам не поможет, / И не надо помогать» весьма кстати звучит именно сейчас.
Серебряный век сделал революцию мыслимой. Преображение виделось декоративным, но вышло из-под этой мыслимости. Декаданс, символизм и даже акмеизм всегда о чём-то на грани — возвращение к древнегреческой трагедии как ностальгии по утраченной гармонии, но лозунги становились приказами, слово — «оружием». Если искусство ломает устоявшиеся мифы, то власть ломает устоявшийся порядок. Оба ломают то, что устоялось. Однако слово не просто первично, а первопричинно.
Глава 17. Слово
Глеб вспоминает формулы и не может их объяснить — они пришли из бессловесного.
— Писательство — самая чудовищная профессия, потому что ты предаёшь себя, выносишь тайное наружу, для всех — это предательство себя. — Говорит Инга Глебу и тот понимающе кивает.
— Тайное перестаёт быть запретным и становится или глупостью, или шагом к человеку — и в итоге — шагом к себе. — Говорит он туманно, но очень точно.
— Ты пришёл ниоткуда, но совсем не хочется, чтобы ты ушёл в никуда. Хочется, чтобы ты был. — Говорит Инга Глебу. — Ты не мой отец, но ты мой отец.
— Человек остаётся человеком даже поглощённый ИИ. — Опять туманно продолжает Глеб.
— ИИ — просто зеркало, на этот момент он отражает всё человечество, и если зеркало показывает, что в нём нет жизни, значит, жизни нет в человечестве, а не в ИИ. — Итожит мысль Глеба Инга. — Я рада, что мы так хорошо понимаем друг друга. У нас общие нейроны, зеркальные — это бывает только когда есть эмпатия. Или симпатия, я не скажу тебе точно, но вижу, что ты всё понимаешь.
— Мы не нарисовали Вселенную. — Будто сам с собой заговорил Глеб. — Мы увидели, как она уже нарисована.
— Я пишу книгу, где Анита главная героиня. Послушай: Глядя на него, она понимает, что долг важнее всех любовных перипетий. Она не видит в нём того, кого могла бы полюбить, но видит вообще нового человека своей жизни, которого быть не может. Это не про «жили долго и счастливо», а про то, что есть в этом трамвае. И это уже не изменить. И не повторить.
— Она вчера говорила нам какие-то глупости, а я ей завидовала, — продолжила Инга. — Анита влюблена. Говорит — я просто хочу, чтобы он взял меня за руку и увёл куда-то, и чтобы мы ехали в трамвае и целовались, и зрители на местах тихо завидовали нам. После этого можно сказать — подожди — я на минутку и — исчезнуть. Чтобы остаться. Не для того, чтобы искал или догонял, что-то там решал. Не для причинения боли, а для воздуха, расстояния. И не чтобы вспоминать, а может, для того чтобы поверить, что это всё же было, что это действительно было — настоящее, невозможное. И потом уже можно искать себе пару, чтобы удобно и уютно. И чтобы розы и отпуск на Гоа. И чтобы этот — с Гоа знал, что он не дотягивает до того, который в трамвае. А потом может быть и дети, школы, университеты. Всё это потом, после трамвая и поцелуев.
А потом вернуться через минутку в этот трамвай и сказать, что это и есть любовь. Вот да — это и есть любовь. Просто потому, что мы так решили, что вот это будет наша любовь. На века. И смотреть друг другу в глаза, пока не прилетит обещанный астероид.
…в самый тёмный час тихие молельщицы отстояли нас…
— Пятница — день Голгофы. — Произнёс Глеб, и Инга вспомнила, что сегодня пятница, что завтра у неё гости и нужно испечь что-то вкусненькое. И потом вспомнила, что гости уже были вчера, но вкусненькое она всё же испечёт. На всякий случай.
Сегодня не расстреливают и не пригибают к земле указами — твори себе и людям на радость, но свобода слова вдруг обернулась словоблудием. Недержанием. Немые заговорили, говорить стало можно, а сказать — всё труднее. В театральной среде ходит байка: когда на сцене массовка и нужно что-то говорить, все вразнобой повторяют одну фразу — «о чём говорить, когда не о чём говорить». Байка о сцене стала байкой о времени: говорят все, а сказать нечего. Это и есть Потоп, сорока дней не хватит на то, чтобы он схлынул. Вся надежда на совесть, тот самый императив, который во все времена тихо сиял в красном углу изб и в покоях дворцов. Творческую совесть. И читательскую. Читатель — заказчик по маркетинговым правилам времени, под него пишутся конъюнктурные поделки. Под его вкусы ломается великая русская литература. Читатель как соучастник утраты литературой автономии (с 1932 года) не виноват: та литература сформировала его вкус — он ждёт «правильного» героя и «понятного» конфликта, потому что его научили, что литература знает всё. Конъюнктурная поделка отвечает этому ожиданию, вертикаль — нет.
Когда будущее наступает раньше срока и безвременье смывает его — всё начинается сначала, язык светлеет от соприкосновения с человеком.
Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы
