Литературная критика

 

Василий Алексеевич Комаровский

Фото 1900-е.

 

 

Мало кому известен поэт Василий Комаровский. В «Петербургских зимах» Георгия Иванова мы с ним мимолетно познакомились. «Ночью, в глухом углу безлюдного царскосельского парка. Сидит, горбясь, на заснеженной скамье и в одиночестве читает свои стихи. Заметив нас, говорит, грустно улыбаясь: «Сейчас у меня просветление, вот я и гуляю. А вообще я больше в больнице живу».

 

Сочинений Комаровского сохранилось немного: 61 стихотворение, один рассказ, письма. Теперь всё опубликовано: превосходное издание Ивана Лимбаха, фотографии, обширные комментарии. О нем пишут литературоведы, историки литературы. И все-таки этот царскосельский отшельник остается загадкой, одним из мифов Серебряного века, каким-то «странным завитком в сторону, никуда не ведущим» по выражению Святополка-Мирского.

Граф Василий Алексеевич Комаровский родился 21 марта (2 апреля) 1881 года в Москве. Отец – Алексей Егорович Комаровский, действительный статский советник, шталмейстер Императорского двора, хранитель Оружейной палаты. Мать – Александра Васильевна, урожденная Безобразова, в 27 лет ее поразила душевная болезнь, Василию Комаровскому было пять лет. Род Комаровских польского происхождения. Графский титул пожалован австрийским императором Францем II в 1803 году. Герб рода: в щите голубого цвета изображен золотой хлебный сноп и над ним золотая пчела, летящая в левую сторону. Словно бы предсказание, что в роду будет поэт. (В античной традиции поэт сравнивался с пчелой).

 

 

У Комаровского  пчела – частый образ: «в моей душе цвело жужжанье пчел», «радость звонких жал». Детство провёл у деда, Василия Григорьевича Безобразова, в имении Ракша Моршанского уезда Тамбовской губернии. Домашнее воспитание, знал несколько языков, свободно владел французским и древнегреческим. С 1897 года жил в Царском Селе в доме своей тётушки Любови Егоровны. В 1900 году окончил Московский императорский лицей. Затем поступил на юридический факультет Санкт-Петербургского университета, вскоре перевелся на историко-филологический. Покинул университет в 1906 году, не окончив курса. Лечился в российских и зарубежных клиниках. Был громадного роста, широкоплечий, полнолицый. Кроме поэзии, занимался историей живописи, составил искусствоведческий указатель художников Европы XIII—XVIII веков (издан посмертно в 1915 году). В начале 1914 г. жил на Каменном острове. Умер в тридцать три года в психиатрической лечебнице, через месяц после начала Первой мировой войны. Потрясло известие о начавшейся войне. Припадок буйного помешательства, паралич сердца. Похоронен в Москве на кладбище Донского монастыря; могила не сохранилась.

Существует портрет Василия Комаровского работы О. Делла-Вос-Кардовской (1911), хранится в Третьяковской галерее.

 

Портрет работы Ольги Делла-Вос-Кардовской. 1911.

 

Комаровский был в родстве с поэтом Веневитиновым, а через него – с Пушкиным.

Был знаком с Гумилевым, Ахматовой, Пуниным, Святополком-Мирским, Маковским, Скалдиным, Александром Бенуа и др. Все они высоко ценили его поэзию. Известна фраза Ахматовой: «Знать Комаровского — это марка». Комаровского она называла одним из самых любимых ее поэтов.

Первая публикация в 1911 году в Литературном альманахе «Аполлона»  — пять стихотворений и рассказ Sabinula. В 1913 году в Петербурге вышла единственная книга стихов и переводов Комаровского: «Первая пристань», тираж 450 экземпляров. Отзывы на эту книгу были пренебрежительные и недоброжелательные. Только Николай Гумилев в своей рецензии (Письма к русской поэзии) дал проницательную оценку:

«О «Первой пристани», книге стихов гр. Василия Комаровского, вышедшей в начале этой осени, до сих пор я нашел только одну рецензию, поверхностную и недоброжелательную. Книга, очевидно, не имела успеха, и это возбуждает горькие мысли. Как наша критика, столь снисходительная ко всем без разбору, торжествующая все юбилеи, поощряющая все новшества, так дружно отвернулась от этой книги не обещаний (их появилось так много неисполненных), а достижений десятилетней творческой работы несомненного поэта?

 

Комаровский, В.А. Первая пристань: Стихи / Гр. Василий Комаровский. СПб.: [т-во Р. Голике и А. Вильборг], 1913. - 81, [3] с.; 19х15 см. - 420 экз. В шрифтовой издательской обложке. В очень хорошем состоянии, замятия. Одобрительно отозвался о книге Н. Гумилев, оценивший этот дебютный сборник не как книгу «обещаний», а как книгу «достижений… »

 

Гр. Василий Комаровский не заставляет нас следить за этой работой. Всего шесть, семь стихотворений ранних и слабых показывают нам, какой путь он прошел, чтобы достичь глубины и значительности его теперешних мысли и формы. Все стихи с 1909 года — уже стихи мастера, хотя отнюдь не учителя. Учителем гр. Комаровский, по всей вероятности, не будет никогда, самый характер его творчества, одинокого и скупого, помешает ему в этом. Под многими стихотворениями стоит подпись «Царское Село», под другими она угадывается. И этим разгадывается многое. Маленький городок, затерянный среди огромных парков с колоннами, арками, дворцами, павильонами и лебедями на светлых озерах, городок, освященный памятью Пушкина, Жуковского и за последнее время Иннокентия Анненского, захватил поэта, и он нам дал не только специально царскосельский пейзаж, но и царскосельский круг идей.

 

Где лики медные Тиберия и Суллы
Напоминают мне угрюмые разгулы,
С последним запахом последней резеды,
Осенний тяжкий дым вошел во все сады,
Повсюду замутил золоченные блики,
И черных лебедей испуганные крики
У серых берегов открыли тонкий лед
Над дрожью новою темнолиловых вод…

 

Читая эти строки, вспоминаешь, и радостно вспоминаешь, Анри де Ренье и И. Анненского. Близость по духу еще не есть ученичество. И самая мысль, столь блестяще осуществленная — слить эстетическую наблюдательность французского поэта с нервным лиризмом русского — указывает на творческую самостоятельность гр. Комаровского…».

Несколько стихотворений Комаровского напечатаны в журнале «Аполлон» посмертно. Многое не сохранилось, в том числе роман «До Цусимы» из жизни светского общества. О Василии Комаровском написаны воспоминания его современников: Ю.А. Олсуфьева, Н.Н. Пунина, Д.П. Святополка-Мирского, С.К. Маковского, Э.Ф. Голлербаха и др. Есть исследования: В.Н. Топорова, Т.Венцлова, Т.В. Цивьян, статья Михаила Гаспарова в антологии «Русская поэзия Серебряного века».

Отклики на смерть Василия Комаровского немногочисленны. Единственный некролог написан историком Петербурга Петром Николаевичем Столпянским:

«17 октября исполнилось сорок дней после смерти графа Василия Алексеевича Комаровского. Для большого круга читателей это имя мало что говорит, но те немногие истинные любители всего прекрасного с большою горечью услыхали о смерти этого молодого, подававшего большие надежды поэта. Незадолго до своей смерти, последовавшей скоропостижно, он выпустил тоненькую книжку своих стихотворений, дав ей заглавие «Первая пристань», увы, эта первая пристань стала и последней…».

 

Есть отклики Николая Пунина и Дмитрия Святополка-Мирского. Оба близкие друзья Комаровского.

 

Николай Пунин. Памяти графа Василия Алексеевича Комаровского.

«За эти дни так часто и с такой однообразной настойчивостью слышим мы о смерти в бою, что другого рода смерть, казалось, была невозможна, словно для нее уже не осталось скорби, и нет больше цветов для иных могил, кроме братских. Мы ошиблись. Внезапно отлетела от земли душа, полная жизни, мужественная, окрыленная, великолепная, одна из тех душ, которым удивляешься, никогда, в сущности, их не понимая. 8-го сентября в Москве скончался граф Василий Алексеевич Комаровский. Родился, чтобы сказать два-три слова, сделать жест, и ушел, унося с собою тайну своего духа и своей мысли. Тому, кто его слышал чаще, кто видел больше, он оставил чувство недоумения, близкое к тоске, и какую-то глубокую и упорную уверенность в том, что из всего, произнесенного или сделанного им,— смерть сказала большее, договорила недосказанное, объяснила то, что казалось непонятным, но она же и лишила нас возможности раскрыть тайну его организма и его творчества, тайну, о которой мы все знали и не догадывались в одно и то же время. Теперь мы уже, наверное, не раскроем этой тайны никогда; на нашу долю остались лишь отрывочные и странные воспоминания, которым смерть сообщила горькую остроту…

Он был необыкновенен — этот веселый иронист и романтик, высокий, широкоплечий, сутуловатый, одиноко бродивший по Царскосельскому парку с тростью в кармане и завернутыми брюками. Он врывался в нашу жизнь, внося каждый раз тревогу, смятение, страх — мысль о бессмертной ночи… Всегда неожиданный, но всегда чужой.

Было трудно следить за ходом его мысли и невозможно погружаться вместе с ним в то темное, шевелящееся и земное, что наполняло его душу, излучавшую с такой силой нервную энергию, что становилось страшно. Спорить с ним было бесполезно: он уходил в какие-то леса образов, ссылался на римских императоров, кардиналов, философов или поэтов, — и, в конце концов, мы замолкали, убежденные доводами, имевшими большую силу, чем все классические силлогизмы. …Искусство было его колыбелью и его жизнью. Сборник стихов, который он издал год тому назад, конечно, почти не был замечен. … Утверждающие, будто поэты, художники, музыканты — уроды и выродки, не совсем ошибаются… они говорят в таких случаях: оригинальность!..».

 

Из воспоминаний Николая Пунина:

«Это был высокий, широкоплечий, сутулившийся человек с коротко остриженной головой; бритое апоплексическое лицо; карие, добрые, живые, странного взгляда, глаза. Время от времени Комаровского постигало безумие, поэтому он жил, избегая сильных впечатлений, в царскосельском уединении. Наши дружеские беседы в его кабинете (иногда мы ходили по Екатерининскому парку, огибая озеро) … обычно не выходили за пределы искусства. Василий Алексеевич обладал тонким выбранным вкусом, в то время, когда я с ним познакомился, почти не тронутым модернизмом. Это был характерный представитель русского классического образования; он знал латынь и любил читать Цезаря; прекрасно, разумеется, знал французскую классическую литературу. …

Комаровский писал стихи; он читал их мне, с детской доверчивостью прислушиваясь к каждому моему слову. Эти стихи были на высоком профессиональном уровне, и по тому, как он их читал, было видно, с какой тщательностью он выбирал слова. Впоследствии он издал сборник «Первая пристань». Сборник не получил большого отзвука, но мне известно, что лучшие поэты моего поколения расценили его очень высоко. Мне тогда казалось, как кажется и сейчас, что своеобразие этих стихов заключается в том, что при сохранении лучших традиций русской поэтической речи, в них глухим гулом звучит классическая латынь. Комаровский много читал и переводил Бодлера; видимо, он имел на него большое влияние…

Комаровский погиб в самом начале Первой мировой войны; он не выдержал объявления войны, и безумие вновь охватило его… он умер от паралича сердца в припадке буйного умопомешательства.

У него были прекрасные руки, но я не могу их представить без массивного перстня с великолепным сапфиром».

 

Дмитрий Святополк-Мирский. Памяти гр. В.А.Комаровского.

«Десять лет тому назад, 8(21) сентября 1914 г., умер граф Василий Алексеевич Комаровский. Имя это вряд ли многим что-нибудь скажет. Даже те, кто в последние годы перед войной внимательно следил за русской поэзией, принадлежал к Цеху поэтов и посещал «Бродячую собаку», могли очень легко не заметить его уединенную, чуждую поэтических партий и поэтической политики фигуру. … Комаровский не был гением, и его «оригинальность» не была из таких, которые будут со временем оценены и станут пищей общечеловеческой. Она была эксцентрична, необъяснима и для человечества не нужна. …

Отпрыск старой московско-петербургской дворянской фамилии с обширным родством и сильной семейной традицией, он был совершенно не задет интеллигентской культурой. … В истории литературы место Комаровского довольно ясное — и запоздалое. Он принадлежит к старому декадентству, декадентству 90-х еще годов, не затронутому еще «соловьевщиной» и «достоевщиной», или, лучше сказать, к тому подпольному эксцентрическому течению, к которому принадлежал и Анненский. … Гумилев, вождь и учитель, имел неискоренимую потребность всех рассаживать по полочкам, и для Комаровского никакой полочки не прибрать было. Помню, Комаровский мне рассказывал, как Гумилев приставал к нему: «Да к чьей же, наконец, школе вы принадлежите, к моей или Бунина?» К школе Анненского, мог бы ответить Комаровский, если ответить было бы делом жизни и смерти. Анненского он высоко ценил и, хотя почти не встречался с ним (несмотря на то, что оба в одно время жили в Царском), хранил благоговейное воспоминание об его личности.

…

К сумасшествию своему он относился двояко: и опасливо, избегая всего того, что могло хоть немножко поколебать его очень шаткое нервное равновесие, и в то же время бесстрашно: много думал и даже писал воспоминания о своих сумасшествиях. Из воспоминаний этих я запомнил одну фразу: «Несколько раз сходил с ума и каждый раз думал, что умер. Когда умру, вероятно, буду думать, что сошел с ума». Он умер сумасшедшим. Начало войны нанесло такой удар его нервной системе, что она не вынесла, и все силы хаоса снова хлынули на него и затопили уже навсегда. В последний раз я его видел перед моим отъездом в действующую армию. Он был в состоянии крайнего возбуждения; он был обеспокоен мыслью, у кого из знакомых скорее всего он найдет охотничье ружье: он хотел идти защищать Петербург в случае немецкого десанта. Последние его стихи, оставшиеся в черновой тетради, написаны еще до начала военных тревог. Это был тот памятный, исключительно жаркий июль…

 

Июль был яростный и пыльно-бирюзовый, Сегодня целый день я слышу из окна Дождя осеннего пленительные зовы; Сегодня целый день и запахи земли Волнуют душу мне томительно и сладко, И, если дни мои еще вчера текли В однообразии порядка…

«Однообразие порядка» нарушилось, и через несколько недель его не стало.

Те, кто знает Комаровского только по его стихам, стихам утонченным и очень насыщенным, но на вкус иных неприятно пряным, не могут составить себе понятие об удивительной привлекательности его самого. Та свободная, странно свободная искра, которая так причудливо-необъяснимо и бесцельно горела во всем его существе — в его круглой, коротко остриженной голове, круглом красном лице и сутулом, крепком, широкоплечем, несколько сгорбленном корпусе, — эта искра только отчасти освещает его стихи…».

 

Святополк-Мирский упоминает Комаровского также в своей знаменитой книге «История русской литературы»:

«Любопытной и совершенно изолированной фигурой был граф Василий Алексеевич Комаровский. Почти всю жизнь он был на грани безумия и не раз эту грань переходил.  Именно это придает особый привкус его писаниям – а их очень немного. Его стихи, большая часть которых вошла в его единственную книжку «Первая пристань» (1913), чрезвычайно оригинальны, причудливы и витиеваты. В них есть ощущение страшной бездны, над которой он беспечно ткет освещенные солнцем паутинки своего блистательного языка и странного юмора. Может быть, ни один поэт не сумел так естественно придать своим стихам совершенно неопределимый отпечаток своей личности. Проза его еще более неописуема и ни на кого не похожа. Большая ее часть осталась ненапечатанной. Тут бушует его капризное своеволие, и он словно подмигивает лукаво, как существо, обладающее более чем человеческой свободой, свободой от всех законов причинности…».

 

Еще о Комаровском  есть в книге Сергея Маковского «На Парнасе Серебряного века».

«Граф Василий Алексеевич Комаровский… Кто знает теперь этого поэта? Немногие – даже среди писателей… Да и раньше, до революции, стихи и проза Комаровского не вызывали особого внимания ни авторитетных критиков, ни широкого круга любителей поэзии… Комаровский жил в Царском Селе очень скромно у своей тетушки, старой девы, фрейлины графини Любови Егоровны Комаровской, на Магазейной улице… был он нрава благодушно-насмешливого (несмотря на никогда не покидавшую его память о своей душевной болезни). В.А. не так горбился, как был нетверд на ногах, и оттого широко ставил ступни на ходу, старчески сгибая колени, а когда сидел, раздвигал ноги в стороны. Весь был развинченный, порывисто-неустойчивый. Лицо – не румяное, а сплошь красноватого оттенка, как бывает у печеночных больных. Он постоянно улыбался, но не от веселья, а от нервной и застенчивой на все отзывчивости. Редко спорил, зато рассказывать любил с увлечением, полушутя-полусерьено… Признаюсь, эти рассказы я очень внимательно слушал и старался как можно больше выпытать у Комаровского подробностей о пережитых им терзаниях духа. Он охотно отвечал на все расспросы, но часто прерывал речь с досадой на то, что многое «забыл».

– Страшно? Да вы, нормальные люди, разве вы знаете, что такое страх! Все естественное, даже самое опасное, ну, скажем – для жизни, разве по-настоящему страшно! Нет, страшны фантазии бреда, страшна безмерная сила чудовищного воображения безумца, одержимого иногда таким ужасом, что сказать словами и вспомнить нельзя… Эта степень душевной боли не сравнима ни с какой физической. Поистине – одержимость бесом, проклятие. И все-таки, – он вздохнул, задумался и продолжал почти шепотом, – поверите ли я не отказываюсь от этого ужасного опыта. Потому что рядом в моей болезни бывали и другие минуты… Бывали минуты какие-то обратные, минуты просветленного счастья… Такого счастья, такого несказанного света, о каком и помыслить не в состоянии обыкновенный смертный! Восстановить эти минуты, по-настоящему вспомнить, не могу, они не для нормального сознания… Но помнить буду до последнего часа, что они были и доставили мне нечеловеческую радость. За эти минуты, или скорее, – секунды, блаженства я готов претерпеть опять ту же боль, тот же ужас… Предобморочное «озарение» больных падучей – лишь подсознательное приближение к этому блаженству. Только перед сознанием истинно сумасшедшего приоткрывается иногда мир высшей реальности…».

Маковский, сопоставляя Комаровского с Анненским, пишет: «Иногда в единой строке Комаровского больше подлинной жути… Ему не мешает рассудок, он не только художественно воображает, но воочию видит рожденный больным мозгом образ».

 

Часто упоминала Комаровского Ахматова. Рассказ о нем должен был войти в книгу ее автобиографической прозы. В «Записках об Анне Ахматовой» Лидия Чуковская пишет: «Анна Андреевна … мне дала пока что стихи графа Комаровского, с поэзией которого я еле-еле знакома. – Ну что? Распробовали? – весело спросила она, вернувшись. И добавила: – Это один из самых любимых моих поэтов».

Анна Ахматова посвятила Комаровскому стихи: «В последний раз мы встретились тогда...» и «Ответ», которые и были ответом на его посвящения. Первое стихотворение, обращённое к Ахматовой, было опубликовано в журнале «Аполлон» (№ 8 за 1913 год):

 

Видел тебя красивой лишь раз. Как дымное море,
Сини глаза. Счастливо лицо. Печальна походка.
Май в то время зацвёл, и воздух светом и солью
Был растворён. Сияла Нева. Теплом и весною
Робкою грудью усталые люди дышали.
Ты была влюблена, повинуясь властному солнцу,
И ждала – а сердце, сгорая, пело надеждой.
Я же, случайно увидев только завесу,
Помню тот день. Тебя ли знаю и помню?
Или это лишь молодость – Общая чаша?

 

 Ахматова ответила в январе 1914 года:

 

 

Когда в марте 1914 года вышел сборник Ахматовой «Чётки», Комаровский написал ей поздравительные стихи:

 

Еще одно посвящение Комаровскому Ахматова назвала – «Ответ»:

 

 

 Во «Втором посвящении» к своей «Поэме без героя», Ахматова написала строки: «Сплю – мне снится молодость наша, / Та, ЕГО миновавшая чаша...». Прозвучало эхом из прошлого, когда Василий Комаровский задавал в своём стихотворении вопрос: «Или это лишь молодость – общая чаша?» Решив взять к «Поэме без героя»  новый эпиграф, она по памяти записывает фразу из романа Василия Комаровского «До Цусимы», который слышала в чтении Д. Святополка-Мирского: «Мне надо раньше лечь спать – я должна хорошо выглядеть на панихиде». Её произносит сестра героя романа, светская дама, узнавшая, что брат её умирает...

В книге П.Н. Лукницкого «Acumiana: Встречи с Анной Ахматовой» есть такой фрагмент: «Мы втроем говорили – Пунин и АА наперебой рассказывали мне о Комаровском, описывали его внешность: он был высокого роста, широкоплечий, полнолицый, жесты – они у него были особенные, широкие, рука двигалась от плеча; манеры и прочее. АА заметила, что замечает иногда у Гумилева жесты, перенятые им от Комаровского. Говорили о взаимоотношениях Комаровского и Гумилева».

По воспоминаниям Ахматовой, Гумилев утверждал, что именно он «научил Васю писать, стихи его сперва были такие четвероногие». Однако, многие современники высказывают прямо противоположную мысль, говоря о явном влиянии Комаровского на молодого Гумилева, а не наоборот. Комаровский посещал заседания Цеха, но акмеизма чуждался. Адамович в своих воспоминаниях пишет: «Гумилев заговорил об Анненском: «Я ошибся, — сказал он, — Анненский вовсе не великий поэт, каким у нас его провозгласили, отчасти по моей вине. Он неврастеник. Поэзия же должна быть мужественна, ярка и смела, поэзия призвана править миром». «Кого же из символистов Вы ставите выше, — с недоумением спросили мы, — не Бальмонта же, не Брюсова?». «Нет, конечно нет, не Бальмонта и не Брюсова. Среди символистов был только один великий поэт — Василий Комаровский». Медленно проговорил, отчеканил, Гумилёв, явно придавая своим словам большое значение. Имя Комаровского, автора сборника "Первая пристань", в наши дни совсем забыто. Гумилёв ценил его и прежде… Но внезапное, безудержное возвеличивание Комаровского удивило меня до крайности, как знать, не было ли это причудой, которую Гумилёв вскоре отбросил бы. Хорошо помню, с каким преклонением он о нем говорил, ставил выше всех его современников, подчеркивая мужественный достойный характер его поэзии».

 

 Поэзия Василия Комаровского казалось бы не вписывается ни в одно из литературных течений. В ней что-то неопределимое, ускользающее и при этом ощущается какая-то безусловная независимость. Внешне это проявляется как странности стиля, неожиданность ассоциаций, причудливость, парадоксы, непреднамеренный герметизм. Читаем у филолога и литературоведа А.В.Маркова: «Его трудно отнести к какому-то из художественных направлений и школ Серебряного века: для символиста он слишком конкретен, чувствителен, лишен вселенских амбиций…». Другой известный филолог В.Н. Топоров в своей монографии «Поэзия и проза Комаровского» приводит длинный список имен, выясняя генеалогию творчества этого загадочного поэта: Пушкин, Лермонтов, Тютчев, Анненский, Бодлер, Готье, Анри де Ренье, Малларме, Флобер, Нерваль, Эдгар По. И затем пишет: «Тем не менее нужно подчеркнуть, что поэзия Комаровского настолько самостоятельна и оригинальна, настолько дистанцирована от учитываемых им образцов и довлеет себе, что вполне понятна известная неопределенность позиции и места Комаровского в начале века». Дальше В.Н. Топоров так комментирует сведения современников о причине смерти Комаровского: «Эти свидетельства с беспощадностью обнажают хрупкость жизни поэта, всю уязвимость ее и постоянное присутствие перед лицом смерти, при том, что оно не отменяло творческих озарений, непередаваемых в слове и лишь отчасти и ослаблено отраженных в стихах. Но достаточно было начаться летом 1914-го мировому безумию, как временное равновесие души было нарушено и хаос поразил не только ум, рассудок, но и самое жизнь».

Не в этом ли кроется тайна оригинальности его поэзии? Попытка чеканной красотой стиха заклясть страх безумия, постоянного живущий в психике. Сохранить хрупкое равновесие, мнимое спокойствие, в обманчиво ледяной красоте совершенной  и отрешенной формы сковать ужас. Спастись поэзией. Вспомним Боратынского:

 

 

А пушкинское: «Не дай мне бог сойти с ума» и – «Не то, чтоб разумом моим /Я дорожил, не то, чтоб с ним /Расстаться был не рад… /Я пел бы в пламенном бреду, /Я забывался бы в чаду /Нестройных, чудных грез… / И силен, волен был бы я, /Как вихрь, роющий поля, /Ломающий леса…».

Не о таких ли минутах высшего блаженства и говорил Комаровский. О том же у Фета: «Как богат я в безумных стихах». Об А.К. Толстом из письма Полонскому: «Он какой-то прямолинейный поэт. В нем нет безумства и чепухи, без которой я поэзии не признаю. Поэт есть сумасшедший и никуда не годный человек, лепечущий божественный вздор». «Кто развернет мои стихи, увидит человека с помутившимися глазами, с безумными словами и пеной на устах…». Это древний культ поэтического безумия, романтический образ поэта-безумца. Но это ведь и последняя пристань поэзии – безумие. Это ведь уже не поэтическое безумство и безрассудство, это – настоящее, реальное безумие. И тогда – «Посадят на цепь дурака /И сквозь решетку, как зверка, /Дразнить тебя придут». Это уже не «бездны на краю», это сама бездна, полный крах.

Комаровского сближают с Боратынским. На мой взгляд, очевидней его близость с Батюшковым, который также был поражен умопомешательством. Та же чувствительность тонких, затаенных струн «напряженной, как арфа, души», та же тяга к античности, к классической ясности, пластичности, та же мечта об Италии, обетованной стране художников. Меланхолическая гармоничность стихов Батюшкова сродни поэтике Комаровского. Эта меланхолия порождена предчувствием крушения, знанием о нем. И оттого-то и возникает усиленное влечение к гармонии, к «соразмерностям прекрасным», к безупречности строгой формы. (Недаром Комаровский полюбил сонет). Словно бы это может служить средством спасения. Благая надежда: поэзия спасет. Только ведь обманчивая это надежда. Это как ходить по канату над бездной, балансируя стопами ямбов и хореев, дактилей и анапестов.

Да, Комаровский боролся с болезнью своими стихами, боролся с хаосом безумия, пытаясь удержать в себе эфемерный космос, творимый искусством. В этой борьбе ему также помогало рисование. Сохранился альбом рисунков Комаровского.

 

 

Но и болезнь боролась с его поэтическим даром, ставя ему свои условия, пытаясь им управлять. Творчество было возможно только в часы примирения между враждующими противниками, и это определяло дух и стиль его поэзии. Почему Комаровский своему единственному сборнику стихов дал такое название: «Первая пристань»? Не Пушкин ли подсказал эту «пристань» строкой из своего стихотворения «К вельможе»: «вздохнуть о пристани и вновь пуститься в путь»? Или из «Медного Всадника» безумец Евгений: «И так он свой несчастный век /Влачил, ни зверь, ни человек, /Ни то, ни сё, ни житель света, /Ни призрак мертвый… Раз он спал /У невской пристани…».? Первоначальное название у Комаровского было: «Разные берега». Пристань – преодоление пути между разными берегами, своим и иным. В первой части книги иной берег – это безумие и смерть, во второй – прошлое, прожитое,  в третьей – недостижимое в реальности, но осуществленное в воображении, Италия, в которой Комаровский никогда не был. Образ пристани встречается несколько раз. Это образ-символ. В стихотворениях «К морю» и «Insania» (по латыни – безумие).

 

 

 

                Insania

 

«Пристань иного новоселья» – это и есть последняя пристань, то есть смерть. Или безумие, что равносильно смерти. Опять же: разные берега и разные пристани – первая и последняя. «Отчалить медленно на чутком корабле». И – «Там гордых мучениц горячая тоска». Возможный смысл этой, последней, строфы, как предположил Михаил Гаспаров: я рвусь к безумию и не пускаю себя к нему – так девы, слишком страстно влюбленные, но слишком ценящие свою страсть, замыкались в монастырь. Но все толкования этих «темных» строк сомнительны.  Что-то в этих, и чеканных, и завораживающих стихах остается неясным. Да все остается неясным при кажущейся ясности. Это неясность сущностная, она излучается иррациональностью душевного состояния. Это самое загадочное из стихотворений Василия Комаровского, на мой взгляд и самое лучшее, вершина его лирики. Все оно – магия и мистика, музыка и волшебство. Каждая строка, каждый образ этого удивительного стихотворения дышат какой-то неизъяснимой, неземной свободой. Словно бы наступающее безумие освобождает от всех уз разума и рассудка, и душа начинает чувствовать возможность какого-то беспредельного полета. Брезжат сквозь волшебную дымку некие соблазнительные видения, прельщающие миражи, и влекут к невидимой и неведомой земле блаженств и новшеств, в космос поэтических грез. Это промежуточное состояние между связанностью землей («корабли, в песок окутанные вязкий; снасти сплетены в запутанном узле») и полной, безоглядной свободой. Но эта свобода не дается даром, она требует жертвы, за нее надо заплатить высокую цену: своим рассудком. Поэтому: «Остаться… Или плыть к невидимой земле? /И я стоял – и колебался…». Ведь поэт, вернее его мудрая, интуитивная душа знает древнюю тоску этих горьких соблазнов, этих повторяющихся приходов богини мрака и хаоса:

 

Попробуем истолковать стихотворение «Insania» сначала.

Воскресшая память, смутная, о чем-то, о каких-то истлевших именах. Но это опасное припоминание: «я уходил, неосторожный, /В померкшие поля, по стертым ступеням…». «Померкшие поля» – это померкшее сознание; «по стертым ступеням» – путь, прошедший уже многими. «С душой тоскующей мешая фимиам, /Как с этой пылью придорожной»: душа тоскует в неясных предчувствиях, но эта тоска смешивается с какой-то благой надеждой, с чем-то идеальным, хотя это подобно смешению с придорожной пылью. В затуманенном сознании видится, словно бы прельщая, сквозь скользящий дым, море; брезжит утро, сверкает восходящее солнце. Но во всей природе чувствуется что-то тревожное. И видится призрачная пристань, словно бы в дыму; корабль, увязший в песке, его парусам-крыльям не подняться к небу. И словно бы темные маки стоят, и уже отцвели. Маки – символ сна в античности. То, что когда-то снилось и забылось, но может воскреснуть, вернуться из смутных вод забвения, Леты, «смутных вод забытой ласки». Может быть, женская ласка? Материнская ласка? Мать, как мы знаем, сразило безумие, когда поэту было пять лет. Они расстались навсегда, поэт больше ее не увидел. Но материнская ласка не умерла, она все еще живет в мутных водах памяти. Что-то влечет, какой-то неясный призыв: отчалить на этом призрачном, грезящемся корабле, чутком, словно это сама душа? Куда? К какой-то «невидимой земле», где к поэту вернется забытая материнская ласка? «Но снасти сплетены в запутанном узле», то есть поэт несвободен, связан земными условиями, своим разумом и страхом разрушения психики. Слишком высока цена свободы. «Невидимая земля» – это тайна, это за чертой, потусторонний мир, по ту сторону разума и жизни. Поэт в сомнении: «И я стоял – и колебался». Что там, за чертой? Может быть, «Там гордых мучениц горячая тоска /Свою любовь запечатлела /За медной тишиной и тяжестью замка». То есть – одна из гордых мучениц, возможно, несчастная мать поэта, заключенная в стенах лечебницы, но сохранившая любовь к сыну. Поэт не хочет потревожить священную для него тень в той обетованной стране блаженных: «Да не дотронется случайная рука /Их недоступного предела».

Еще стихотворение, где есть образ пристани:

             Здесь «пристань белая» – Царское Село и все ассоциации, связанные с этим местом, искусство, культура, история. Но это место, где, в другом его стихотворении – «И белых статуй страшен белый взгляд». В этой строке что-то зловещее, сюрреалистическое.

 

 

 Вообще эпитет «белый» у Комаровского один из ключевых и имеет непривычное значение, скорее мрачное, чем светлое. Например: «В телесной белизне коралловых цветов /Мне плоть мерещится изрубленных бойцов»; «несут белеющее тело»; «выбелены раны»; «поляной белой и безгласной»; «Над белой церковью и белою больницей». И особенно поражают какой-то неожиданной жутью «восторг и белые улыбки» в таком чудесном, полном лиризма, стихотворении:

 

 

Комаровского тянуло к изваяниям, может быть, больше, чем к живым людям. Люди со своими страстями опасны для хрупкой, больной психики, а мрамор изваяний безвреден, или даже целебен своей идеальной красотой и безмятежностью . Не здесь ли разгадка эпитета «белый» в его поэзии – это мраморная белизна статуи. У Комаровского есть прекрасный сонет с таким названием:

 

 

Может быть, так и есть: Комаровскому мрамор статуи дороже живой женщины.

Стихи Василия Комаровского выразительно-вещны, изящно-пластичны. В них сияет классическая красота поэзии Золотого века, усложненная опытом поэтов века Серебряного. Трудно выбрать из его небольшого наследия, почти все им написанное – первоклассно. Вот еще несколько стихотворений из его сборника:

 

Жизнь Василия Комаровского не назовешь успешной. Известность в узких кругах, слишком узких; постоянная угроза безумия, смерть в тридцать три года в психиатрической лечебнице. С посмертной славой тоже не сложилось. Но как написал другой поэт с трагической судьбой Дмитрий Веневитинов, словно бы в напутствие своему потомку, – об участи непризнанного при жизни художника:

 

 

Так будет жить и Василий Комаровский в своих бессмертных стихах и в памяти истинных ценителей поэзии. Это и есть его последняя пристань.