Лаборатория слова

 

 Алексей Елисеевич Кручёных

 

 

 

         Алексей Крученых занозой засел в душу русской поэзии, глубоко засел. И всегда будет терзать ее слух, привыкший к гармониям и благозвучиям, дразнить и будоражить. Провокатор, скандалист, бесстрашный экспериментатор, разрушитель традиционных форм, революционер языка. Покруче Маяковского. Недаром он Круча, Крых, Кручик, Кручень, Круч – как прозвали его соратники-футуристы. Маяковский еще назвал его: «Бука русской литературы». И добавил: «Истинный поэт, разрабатывающий слово». Правда, известно и еще одно его высказывание о Крученых: «футуристический иезуит слова». О Крученых много сказано и много написано. Первая публикация о нем – статья его ученика Игоря Терентьева: «А. Кручёных грандиозарь» (Тифлис, 1919). Терентьев так пишет о своем учителе: «Крученых – самый прочный футурист как поэт и как человек. Его творчество – крученый стальной канат, который выдержит любую тяжесть».

 В 1923 году в Москве соратники выпустили книгу о поэзии Крученых, взяв для ее названия слова Маяковского: «Бука русской литературы». Статьи Сергея Третьякова, Давида Бурлюка, Татьяны Толстой-Вечорки, Сергея Рафаловича. Давид Бурлюк о нем: «злобен и безмерно ядовит». И все другие, словно бы захваченные и закрученные языковым вихрем и смерчем по имени Крученых: «слово на свободе, перебои ритма, шум, свист, юзги и поюзги, самоосвистание, босяк духа, фанатик, без конца твердящий о фонетике, черный гений. Черное, зудящее алмазное сверло, устремленное в бесконечность, молний белокосмых точный взгляд». Сам Крученых о себе высказался еще похлеще и радикальней:

 

 

Или еще такой шедевр:

 

 

 

 Затем, по выражению Геннадия Айги, Крученых сделался «неизвестнейшим из знаменитейших». Айги пишет: «В истории русской поэзии, пожалуй, не было большей несправедливости, чем та, которая проявлялась и проявляется доныне по отношению к Алексею Крученых. Наше литературоведение никогда не пыталось вникнуть в его творчество по существу…».

После смерти Крученых литературоведение  вдруг, словно бы очнувшись от полувекового сна, взялось усердно вникать в его творчество. Начался крученыховский бум. Вышли и продолжают выходить бесчисленные статьи, фундаментальные академические исследования, монографии. Обвал литературы о нем во всем мире. Попытки «вникнуть по существу» неистощимы. А Крученых (неисправимый Круч) как будто издеваясь над этими тщетными посягательствами на его сущность, опять и опять ускользает от исследовательских сетей, спасаясь в свою взрывчато-веселую заумь:  «Дыр бул щыл! Забыл повеситься, лечу к Америкам!»

 

Алексей Елисеевич Кручёных родился 9(21) февраля 1886 года в поселке Херсонской губернии, в крестьянской семье, отец — выходец из Сибири, мать —полька. В 1906 окончил Одесское художественное училище. Был сельским учителем графических искусств. В 1905 связь с одесскими большевиками. 1907 – знакомство с Давидом Бурлюком. С 1907 – в Москве. Знакомство с Маяковским и Хлебниковым. С живописи перешел на поэзию.

 

А. Крученых. Старинная любовь. М., 1912 (обложка) 

 

Поломал кисти, чтобы взяться за перо во славу футуризма. Скандальные выступления на публичных диспутах. Пишет с Хлебниковым первую свою поэму — «Игра в аду». Напечатана с рисунками Н. Гончаровой. Вышел первый сборник  стихов «Старинная любовь» с рисунками М. Ларионова. С 1912 практик и теоретик русского футуризма,  участвует в альманахах «Садок Судей», «Пощёчина общественному вкусу», «Трое», «Дохлая луна». Пишет теоретические статьи, «Слово как таковое» и другие. Публикует сборники стихов: «Помада», «Поросята», «Взорваль», «Тэ-ли-лэ», «Лакированное трюко», «Зугдиди»; все эти сборники целиком, включая шрифт, рисовал сам. Пишет оперу «Победа над солнцем», музыка Михаила Матюшина, оформление Малевича и Филонова. Главный теоретик заумной поэзии. Разработал оригинальную стиховедческую концепцию «сдвигологии», ввел понятие «сдвига». Первая мировая война и революция, живет  в Грузии, в Тифлисе, основал группу футуристов «41°», в нее вошли Игорь Терентьев, Илья Зданевич, Николай Чернавский. В  1920-е опять в Москве. Пишет брошюры-памфлеты «Черт и речетворцы», «Тайные пороки академиков», «Азеф-Иуда Хлебников», «Черная тайна Есенина». Создает «фонетические (уголовные) романы» «Разбойник Ванька-Каин и Сонька-Маникюрщица», «Дунька-Рубиха». Свои произведения Кручёных называл «продукциями», издавал в разных издательствах, позднее (с 1923) в собственном издании автора, размноженные машинописным или рукописным способом. Всего опубликовал 236 своих «продукций». С 1922 активный участник ЛЕФа.

 

Борис Пастернак, Иржи Тауфер и Алексей Крученых. Переделкино, 1948 г.

 

В 1925 выходит сборник статей о нем «Жив Крученых!» (переиздание сборника 1923 г. «Бука русской литературы»), теперь с предисловием Бориса Пастернака. Пастернак писал: «Что ценного в Крученых? По своей неуступчивости он отстает от Хлебникова или Рембо, заходивших гораздо дальше. Но и он на зависть фанатик и, отдуваясь своими боками, расплачивается звонкою строкой за матерьяльность мира. Чем зудесник отличается от кудесника? Тем же, чем физиология сказки от сказки. Там, где иной просто назовет лягушку, Крученых, навсегда ошеломленный пошатыванием и вздрагиванием сырой природы, пустится гальванизировать существительное, пока не добьется иллюзии, что у слова отрастают лапы…».

 

Первый Всероссийский съезд футуристов.
Михаил Матюшин, Казимир Малевич, Алексей Крученых.
18 июля 1913 г.

 

С 1930, после гибели Маяковского, отходит от литературы. (Хотя и был принят в СП  СССР в 1942 при содействии Ильи Эренбурга). Жил продажей редких книг и рукописей, по сути в нищете. Последняя работа: написал воспоминания о футуризме «Наш выход» (1932), опубликовано в 2000 г. Сам о себе написал «Автобиографию дичайшего»

Свыше 40 лет собирал литературное и художественное наследие своей эпохи: рукописи Хлебникова, записи афоризмов и диалогов Маяковского, стихотворные экспромты других поэтов, материалы друзей-литераторов, художников, деятелей культуры, письма, рисунки, фотографии.  Многое теперь опубликовано.

Умер 17 июня 1968 от воспаления легких. На похоронах десять человек, Лиля Брик, Андрей Вознесенский, Геннадий Айги, Эдуард Лимонов и др. Урна с прахом Крученых в колумбарии Нового Донского кладбища в Москве.

Алексей Крученых прожил долгую жизнь, 82 года. И до конца остался верен себе, принципам футуризма и самоценному слову. Споры о нем идут до сих пор, мнения резко различны.

После смерти Крученых Корней Чуковский записал в дневнике: «Странно. Он казался бессмертным… Он один оставался из всего Маяковского окружения».

А в 1913 году в своей статье «Эго-футуристы и кубофутуристы» Чуковский писал:

«Крученых говорит: наплевать!
               — То есть позвольте... на что наплевать?
               — На все!
               — То есть, как это на все?
               — Да так.
               Ужасно, какой беспардонный. Это не то что Игорь. Тот такой субтильный, тонконогий, все расшаркивался, да все по-французски; этот — в сапожищах, стоеросовый, и не говорил, а словно буркал:

Дыр бул щыл
Убешщур
Скум
вы-со-бу
р л эз

               И к дамам без всякой галантности. Петербургские — те были комплиментщики, экстазились перед каждой принцессой:
– Вы такая эстетная, вы такая бутончатая...Я целую впервые замшу ваших перчат.
А Крученых икнет, да и бухнет:
– У женщин лица надушены как будто навозом!
Такая у него парфюмерия. … Свинья, рвота, навоз, ослы — такова его жестокая эстетика… Когда он хочет прославить Россию, он пишет в своих «Поросятах»:

               И даже заповедует ей, чтобы она и впредь, свинья-матушка, не вылезала из своей свято-спасительной грязи, — этакий славянофил, свинофил! …
               Всякая грация, нежность, всякая душевная нарядность отвратительны ему до тошноты. … дикарский, черный, раскоряченный идол … дисгармония, диссиметрия, диспропорция …  бунтовщик, анархист, взорвалист, а скучен, как тумба.  … но, боже мой, как печальна Россия, если в роли пионера, новатора, дерзителя и провозвестника будущего она только и умела выдвинуть вот такую беспросветную фигуру…».

И Чуковский заключает:

«Но пусть другие смеются над ним, для меня в нем пророчество, апокалипсис, перст, для меня он так грандиозен и грозен, что всю предреволюционную нашу эпоху я готов назвать эпохой Крученых! Ничего, что сам по себе он пустяк, мелкая и тусклая фигурка, но как симптом он огромен. Ведь и холерные вибрионы мелочь, да сама-то холера не мелочь. Как в конце шестнадцатого века в елизаветинской Англии не мог не возникнуть Шекспир, так в Москве накануне революций и войн, не мог не появиться Крученых».

Такой вот парадоксальный, хулительно-ругательный апофеоз  Крученых. Так кто он, все же на самом деле: пустяк, мелкая и тусклая фигурка, скучный, как тумба; или пионер, новатор, провозвестник будущего, гений, равный Шекспиру?  Спор той бурной и яркой эпохи не стих до сих пор. Отношение к Крученых остается крайне неоднозначным — от признания его великим новатором-экспериментатором до полного отрицания литературных способностей.

Борис Слуцкий пишет: «Полтора десятилетия дадаизма и сюрреализма, труд полупоколения талантов Франции, Германии, Италии, Югославии был выполнен в России одним человеком. Современники наблюдали его усилия с любопытством, иногда – сочувственным, чаще – жестоким. Крученых был отвлекающей операцией нашего авангарда, экспериментом, заведомо обреченным на неудачу. Ко времени нашего знакомства Крученых был на самом дне. Давным давно выброшенный из печатной литературы в литографированные издания, давным-давно лишенный и литографии, он был забыт. Не знали даже, жив ли он. Между тем, он был жив и нуждался в одеянии и пропитании. Пусть самых приблизительных».

Н.И. Харджиев  в своей статье «Судьба Крученых»: «Имя Крученых до сих пор полемично.

 Прочная репутация «заумника» способствовала тому, что Крученых попал в разряд «непонятных», а потому малочитаемых авторов. Новые поколения читателей имеют туманное представление о литературном пути этого поэта, прошедшего сквозь палочный строй дореволюционной газетной критики. … Уже пора утвердить значение этого «прóклятого поэта» в русской литературе. Крученых — один из тех дерзких новаторов, которым история предоставляет на длительный срок место на скамье подсудимых. Поэт мужественно выдержал эти испытания».

  Харджиев написал эти слова в 1975 году. Его статья – поздняя попытка восстановить справедливость. Однако друзьям-единоверцам  по футуризму роль Крученых в их общей борьбе за новое слово была очевидна. Хлебников первый оценил поэтическую силу Крученых, его новаторскую дерзость. Их соавторство в написании поэмы «Игра в аду» было на равных. Первоначальный замысел и текст принадлежали Крученых. Сюжет и образы этой, «сделанной под лубок, издевки над архаическим чертом» (по определению Крученых)  навеяны «Пропавшей грамотой» Гоголя. Гоголь – любимейший писатель обоих. Затем в соавторстве были еще написаны поэма «Бунт жаб», статьи «Слово как таковое», «Буква как таковая», черновик манифеста для «Ры­кающего Парнаса». Хлебников доверял Крученых править свою поэму «Вила и леший» и сверхповесть «Дети Выдры». Пишет в письме: «Присылается вещь “Вила”, недоконченная. Вы вправе вычеркнуть и опустить кое-что и, если вздумается, исправить…и Вы тоже имеете право изменять текст по вкусу, сокращая, изменяя, давая силу бесцветным местам. Настаиваю». У Хлебникова есть два стихотворения, обращенные к Крученых:

 

Через год он пишет стихотворение-портрет:

 

 

Маяковский также высоко ценил Крученых, называл его стихи «помощью грядущим поэтам». В Москве они часто выступали вместе. В январе-феврале 1922  Крученых участвовал в двух вечерах «Чистки современной поэзии», устроенных Маяковским, где читал стихотворение «Зима» и оказался единственным, прошедшим чистку. Вспоминают: Крученых крутился на сцене волчком, присвистывал, закатывал глаза и завывал, напоминая собою то сибирского шамана, то индийского заклинателя змей…

У современников находим много упоминаний о Крученых. Для Брюсова бессмысленные сочетания его звуков «невыразительны и крайне неприятны для слуха». Для Зинаиды Гиппиус «дыр булл щыл – это то, что случилось с Россией». Для Елены Гуро – прекрасные новые искания, «суть, для которой еще вовсе нет названия на языке людей». Для Мандельштама – «совершенно несостоятельный и невразумительный», но «безусловно патетическое и напряженное отношение к поэзии, что делает его интересным как личность». Для Виктора Шкловского – «Эти стихи и вся теория заумного языка произвели большое впечатление, и даже были очередным литературным скандалом. Публика… встретила эти стихи проклятиями, а критика …отвергла, скорбя о той дыре, о том Nihil, к которому пришла русская словесность». («О поэзии и заумном языке»). Для Пастернака Крученых – «творчество в его первичной стадии». Для обериутов – авторитет абсурда и алогической поэзии.

Из воспоминаний Харджиева: «Введенский знал, что я дружу с Крученыхом, и попросил его с ним познакомить. И вот весной 1936 года мы пошли с ним к Крученыху. Крученых знал, что есть такие обериуты, но вел себя очень важно, что ему было несвойственно. Но странно, что такой наглец и орел-мужчина, как Введенский, вел себя, как школьник. Я был потрясен, не мог понять, что с ним случилось. Введенский прочел, не помню какое, но очень хорошее свое стихотворение. А потом Крученых прочел великолепное стихотворение девочки пяти или семи лет и сказал: «А ведь это лучше, чем ваши стихи». Потом мы ушли, и Введенский сказал мне грустным голосом: «А ведь он прав, стихи девочки лучше, чем мои».

         В 1912 году Крученых написал свое первое алогическое стихотворение «Старые щипцы заката», где впервые применил новый формальный принцип. Принцип этот он назвал «мирсконца». Что было оценено Романом Якобсоном. В своём письме к Крученых он писал: «Знаете, «мирсконца» до вас никто из поэтов не сказал, чуть-чуть лишь почувствовали Белый и Маринетти, а между тем этот грандиозный тезис даже научен вполне (хотя вы и заговаривали о поэзии, противоборствующей математике) и ярче очерчен в принципе относительности».

      Вышел целый сборник Хлебникова и Крученых с такими алогическими стихами под названием «Мирсконца» с  иллюстрациями  Ларионова, Татлина, Роговина и Гончаровой.

 

Девиз Крученых: «Чтобы писалось туго и читалось туго неудобнее смазных сапог или грузовика в гостиной». Он берет речезвуки и сопрягает их в неслыханные узлы. Слова летают, кувыркаются, играют чехарду, скачущие паяцы. Он яростный враг стихотворных сластей и слюней, поэтизмов и красивостей. Он – шестикрылый воробей, жирный разомлюй, глазами рокоча, поет голосом нежней, чем голубиный пух под мышкой. Он блестящий чтец, заклинатель, шаманский гипноз, у него во рту кипит словоплавильня, он объявляет нам: «Из дюрки лезут слова мои потные как мотоциклет!..». Кто он, «футуристический иезуит слова», или языческий баяч, воскресивший первобытный дух поэзии, само ее звучащее первовещество? Он скорее уж фетишист звука, еще дословесного, еще только готовящегося стать словом. Все его творчество – какое-то звуковое пиршество и языческое жертвоприношение идолу Первозвука. Все поэты твердят одно и тоже, «поэзия токмо звук» (Тредиаковский). «В поэзии первоначальное есть звук, вторичное – образ» (Вячеслав Иванов).  Отсюда решительный шаг в заумь. Потому и заумь, что весь смысл и весь ум только в звуке, еще дословесном, как в первобытности, когда язык еще только в звуках, еще не сложившихся в слова. И это единственный способ воскресить первозданную силу языка, его стихийную мощь. Но когда так написано, Крученых предупреждает: «Читать в здравом уме возбраняется!» Его крайний антиэстетизм, культ уродства, косноязычие – алмазное сверло добытчика  языкового первородства.

Про это все его декларации и статьи: «Декларация слова как такового», «Декларация заумного слова», «Новые пути слова», «Революция и язык», «Фактура слова», «Сдвигология русского стиха», «Апокалипсис в русской литературе»:

 «Мысль и речь не успевают за переживанием вдохновенного, поэтому художник волен выражаться не только общим языком (понятия), но и личным (творец индивидуален), и языком, не имеющим определенного значения. (Не застывшим), заумным. Общий язык связывает, свободный позволяет выразиться полнее. Слова умирают, мир вечно юн. Художник увидел мир по-новому и, как Адам, дает всему свои имена. Лилия прекрасна, но безобразно слово лилия, захватанное и «изнасилованное». Поэтому я называю лилию еуы – первоначальная чистота восстановлена.

Язык должен быть прежде всего я з ы к о м и если уж напоминать что-нибудь, то скорее всего пилу или отравленную стрелу дикаря. Живописцы будетляне любят пользоваться частями тел, разрезами, а будетляне речетворцы разрубленными словами, полусловами и их причудливыми хитрыми сочетаниями (заумный язык). Этим достигается наибольшая выразительность. В поэзии доминирует звук, мы должны в первую очередь исходить от него. Одинаково звучащие слова в поэзии равнозначны и по смыслу.

Делалось все, чтобы заглушить первобытное чувство родного языка, чтобы вылущить из слова плодотворное зерно, оскопить его и пустить по миру … после былин и «Слова о полку Игореве» словесное искусство падало и при Пушкине оно стояло ниже чем при Тредиаковском … Ясное и решительное доказательство тому, что до сих пор слово было в кандалах является его подчиненность смыслу. До сих пор утверждали: «мысль диктует законы слову, а не наоборот». Мы указали на эту ошибку и дали свободный язык, заумный и вселенский. Слово шире смысла.

Мы расшатали грамматику и синтаксис, мы узнали, что для изображения головокружительной современной жизни и еще более стремительной будущей – надо по-новому сочетать слова и чем больше беспорядка мы внесем в построение предложений – тем лучше. Наша цель подчеркнуть важное значение для искусства всех резкостей, несогласов (диссонансов) и чисто первобытной грубости.

Заумь – первоначальная (исторически и индивидуально) форма поэзии. Сперва – ритмически-музыкальное волнение. Пра-звук. Заумная речь рождает заумный пра-образ… Заумь пробуждает и дает свободу творческой фантазии, не оскорбляя ее ничем конкретным. От смысла слово сокращается, корчится, каменеет, заумь же – дикая, пламенная, взрывная (дикий рай, огненные языки, пылающий уголь). Наобумное, (алогическое, случайное, творческий прорыв, механическое соединение слов, оговорки, опечатки, ляпсусы, звуковые и смысловые сдвиги). Заумь – самое яркое искусство. Заумь – самое всеобщее искусство. Заумные творения могут дать всемирный поэтический язык, рожденный органически, а не искусственно, как эсперанто. В заумной поэзии достигается высшая и окончательная всемирность и экономия. Обычный язык в смысле выразительности слабее заумного в 1000 раз! И поэтому заумь не только средство прошлого, но главным образом поразительного будущего!»

     

      Вот образцы его заумного творчества:

 

 

 

    

 

 

                ***

В полночь я заметил на своей простыне черного и твердого,
величиной с клопа
в красной бахроме ножек.
Прижег его спичкой.А он, потолстел без ожога, как повернутая дном железная бутылка…
Я подумал: мало было огня?…
Но ведь, для такого – спичка как бревно!..
Пришедшие мои друзья набросали на него щепок,
бумаги с керосином – и подожгли…
Когда дым рассеялся – мы заметили зверька,
сидящего в углу кровати
в позе Будды (ростом с ¼ аршина)
И, как би-ба-бо ехидно улыбающегося.
Поняв, что это ОСОБОЕ существо,
я отправился за спиртом в аптеку
а тем временем
приятели ввертели ему окурками в живот
пепельницу.
Топтали каблуками, били по щекам, поджаривали уши,
а кто то накаливал спинку кровати на свечке.
Вернувшись, я спросил:
– Ну как?
В темноте тихо ответили:
– Все уже кончено!
– Сожгли?
– Нет, сам застрелился…

ПОТОМУ ЧТО, сказал он,
В ОГНЕ Я УЗНАЛ НЕЧТО ЛУЧШЕЕ!

 

 

И знаменитейшее:

 

3 стихотворения написанные на собственном языке. От др. отличается: слова не имеют определенного значения.

 

 Крученых  сам несколько раз комментировал это стихотворение:

«В конце 1912 Д.Бурлюк как-то сказал мне: «Напишите целое стихотворение из ‘неведомых слов». Я и написал «Дыр бул щыл», пятистрочие, которое и поместил в готовящейся тогда моей книжке «Помада». ... по-русски писали только Крылов и Грибоедов, а у Пушкина — ½ французская речь. Вот я и попытался дать фонетический звуковой экстракт русского языка со всеми его диссонансами, режущими и рыкающими звуками … Оно написано для того, чтобы подчеркнуть фонетическую сторону русского языка. Это характерно только для русского».

Это стихотворение приветствовал Казимир Малевич: «…новые поэты повели борьбу с мыслью, которая порабощала свободную букву, и пытались букву приблизить к идее звука (не музыки). Отсюда безумная или заумная поэзия «дыр булл» или «вздрывул». … Умное или заумное — это не важно. Только Кручёных остался во мне камнем неизменным любящим Нового Бога и остаётся и сейчас». Это стихотворение анализировал Д. Бурлюк: «Дыр Бул щол» — дырой будет уродное лицо счастливых олухов (сказано пророчески о всей буржуазии дворянской русской, задолго до революции, и потому так визжали дамы на поэзо-концертах, и так запало в душу просвещенным стихотворение Крученых, ибо чуяли пророчество себе произнесенное)». Еще Флоренский: «Мне лично это «дыр бул щыл» нравится: что-то лесное, коричневое, корявое, всклокоченное, выскочило и скрипучим голосом «р л эз» выводит, как немазанная дверь. Что-то вроде фигур Коненкова». Позднейшие исследователи неутомимо занимались и продолжают заниматься толкованием этого заумного заклинания Крученых. (Оно стало эмблемой его творчества). Например, трактовка Михаила Гаспарова: дыр бул щыл – дыра была щелью.

И что же прояснили усилия армии интерпретаторов  в этом зверином рыке пещерного языка, брошенного в мир устами Крученых. По сути ничего ведь так и не прояснили. Мерцание ассоциаций и мнимых смыслов ничуть не утратило силу своего наваждения.

Крученых любил слово особой любовью, – как поэт. Он писал: «Нет более естественного, совершенного и многогранного выражения себя в искусстве, чем слово. Можно жить без живописи и музыки, но без слова – нет человека!». Он, профессиональный художник, свою любовь к живописи перенес на поэзию, на красочность и образность слова: «От живописи я повернул к поэзии, как к последнему и неотъемлемому рычагу, которым можно сдвинуть землю». Он любил слово какой-то физиологической любовью, любил его осязательность, вещность, звучность, занозистость, шершавость. Поэтому предпочитал согласные гласным, гремящие, режущие, зудящие, царапающие, шуршащие, шипящие звуки. Это общая любовь футуристов, Маяковский: «Громоздите за звуком звук, поя и свища. /Есть еще хорошие буквы: /Эр, ша, ща». Для Крученых любое сочетание звуков и есть осмысленное слово. Смысл слова определяется его звучанием. Только так и никак не иначе. Иное понимание смысла слова для него неприемлемо. Иное понимание за гранью поэзии. Заумь это – звук ума, или ум звука. Родина зауми – фольклор, заговоры, детский лепет, глоссолалия. Надо было послушать, как Крученых  читает свои стихи – таких записей множество. Его любимейший звук – «З». И сам себя поясняет: «Звук «З» удобен для изображения: резкого движения, зудения, брожения, визга, лязга, завирух зимы, заносов, мороза, зги, накожного и нервного раздражения, свиста розги, злости, зависти, дразнения, заразы, зазора, змеи, зигзага». И сам он – зудесник, кудесник, его зиятельство зударь Земли, вождь заумцев, звучарь, словосей. Он полон оптимизма и верит в свою миссию:

 

 

 В романе Катаева «Алмазный мой венец» – «вьюн», это, конечно, он, Крученых. «Вьюн – так мы будем его называть – промышлял перекупкой книг, мелкой картежной игрой, собирал автографы никому не известных авторов в надежде, что когда-нибудь они прославятся, внезапно появлялся в квартирах знакомых и незнакомых людей, причастных к искусству, где охотно читал пронзительно-крикливым детским голосом свои стихи, причем приплясывал, делал рапирные выпады, вращался вокруг своей оси, кривлялся своим остроносым лицом мальчика-старичка. У него было пергаментное лицо скопца. Он весь был как бы заряжен неким отрицательным током антипоэтизма, иногда более сильным, чем положительный заряд общепринятой поэзии. По сравнению с ним сам великий будетлянин иногда казался несколько устаревшим, а Командор просто архаичным». (Великий будетлян – Хлебников. Командор – Маяковский).

В воспоминаниях современников Крученых: пыльный, не очень опрятный человечек в выцветшей тюбетейке, с толстым портфелем под мышкой. Странно жестикулировал и махал руками при чтении своих стихов, подпрыгивая и приседая, шаркая ногами, поддергивая спадающие штаны. Острый, безжалостный как бритва язык. Торгует интимными письмами Маяковского, рукописями Хлебникова. Чудак, оригинал, «не от мира сего, ходит какими-то зигзагами, высокий голос,  до фальцета, до визга. Фантазер, игрун. До старости лет. Не взрослел. Безденежье, нищета. Всегда в движении, на бегу, даже ел и пил стоя. Седой, худощавый, сутулый старик с ватой в ушах.  Комнатенка с затхлым запахом в коммунальной квартире,  книги, папки  на полу, на диване, на окне, на шкафу, на полках. Везде книги, горы книг.

Весной 1966 года Секция поэтов организовала официальный вечер, посвященный 80-летию Алексея Крученых,  в Малом зале ЦДЛ. Собралось человек сорок писателей. Крученых явился в своем обычном виде – клетчатой ковбойке, помятом пиджаке, выцветшей тюбетейке и с неизменным портфелем под мышкой. Поднявшись на трибуну, Крученых  расстегнул портфель и достал маленький, смятый букетик ландышей. «На юбилее полагается быть цветам», – сказал он. – «А так как никто из вас принести цветы, конечно, не догадался, я принес сам!» И сунул букетик в стакан с водой, предназначенный для ораторов.

Последние два года своей жизни Крученых редко появлялся на людях. В марте 1967  заболел –  склероз, стал плохо ходить. В больницу ложиться отказался. На улицу выходить перестал. 17 июня 1968  умер, воспаление легких.  Не увидев Крученых утром на общей кухне, соседи едва нашли его мертвого в комнате за грудой книг.  

 

У Асеева есть стихи, обращенные к Крученых, написаны В 1956:

 

Круч, задира, спорщик шумный
лишних слов не говоря,
изобрел язык заумный
в пополненье словаря.
На тебя из подворотни
до сих пор несётся лай.
Так живи до полной сотни
и потом не умирай.

 

       В 1966  к 80-летию Крученых написал стихотворение Геннадий Айги:

 

 

Вне сомнений: Крученых – есмь. Чистая звучаль отца русской зауми нашла в потомстве своих читателей и почитателей. Сам Крученых в значении заумного языка нисколько не сомневался. «Критикам, которые пытаются укусить, но близко подходить не решаются», он в своей статье «Сдвигология русского стиха. Трактат обижальный и поучальный» ответил так: «Буду стоять на своем твердо и ждать, авось, этак лет через 20, притащатся наконец ко мне и остальные поэты, а не придут – мне и одному не скучно! Да здравствует заумная поэтическая школа, давшая новое искусство новой России! Европа, слышишь?!..»

_________

Фотографии А.Е. Кручёных - с 1920-го по 1962 г. 

http://kruchenyh.literature-archive.ru/ru/content/