Мотивы спасения в рассказе Сэлинджера «Дорогой Эсме – с любовью и всякой мерзостью»

 

  Джером Д. Сэлинджер

 

 

 

«Я повернулся к нему. Теперь он сидел на стуле почти в нормальной позе, только ногу поджал. — А что говорит одна стенка другой стенке? — нетерпеливо спросил он. — Это такая загадка. Я задумчиво поднял глаза к потолку и повторил вопрос вслух. Потом с растерянным видом взглянул на Чарлза и сказал, что сдаюсь. — Встретимся на углу! — выпалил он торжествующе. Больше всех ответ развеселил самого Чарлза

                                                                                                      Джером Д. Сэлинджер «Дорогой Эсме – с любовью и всякой мерзостью»  

 

         

1.

Номер «Нью-Йоркера» с рассказом «Дорогой Эсме с любовью — и всякой мерзостью» вышел 8 апреля 1950 года. Это была единственная публикация Сэлинджера за довольно продолжительный период — с апреля 1949-го по июль 1951-го. Успех рассказа превзошел все ожидания, благодарные читатели обрушили на автора поток восторженных писем. Двадцатого апреля Сэлинджер с радостным удивлением написал Гасу Лобрано, что он уже получил на «Эсме» больше читательских отзывов, чем на любую другую свою вещь. Публика с предвкушением ждала от него новых рассказов. Однако Сэлинджер не стал размениваться на журнальные публикации и вплотную засел за столь дорогой его сердцу роман о Холдене Колфилде «Над пропастью во ржи».

 

2.

Рассказ «Дорогой Эсме — с любовью и всякой мерзостью» (англ. For Esmé – with Love and Squalor) — спустя два года после публикации был помещен автором в сборник «Девять рассказов», те самые «буддийские рассказы», которые были написаны уже после войны, в которых нарушены причинно-следственные связи, а самое главное — создано особое настроение. Там не приводится описание самих событий, но есть их сопоставление и недоговоренность, фактически вне языковых средств, что приводит к тому, что Сэлинджер создает свой собственный язык и свои правила повествования, которыми он так потрясающе пользуется.

Результаты известного анализа «9 рассказов» (и в частности «Дорогой Эсме — с любовью и всякой мерзостью) И.Л. Галинской показывают, что основой всего цикла является дзэнский коан «Одна рука», который, среди прочих загадок-коанов, был выработан дзэнскими проповедниками с целью пробуждения в учениках интуиции, перехода от логического мышления к ассоциативному. Объединяя девять рассказов в одну книгу, Сэлинджер обобщенно воспроизводит эмоциональный, психический, духовный строй человеческого индивида, отражая основную гамму людских настроений, переживаний, страстей, то есть уподобляет произведение искусства органической природе (по древнеиндийской философии — «девятивратному граду»). Сэлинджер предпочитает зеркально-изоморфную форму, сопоставление несопоставимых событий, уподобление художественного произведения естественным законам, неподвластным человеческому познанию.

Согласно исследованию Галинской, рассказ «Дорогой Эсме» соответствует канонам «дхвани-раса», является шестым по счёту в сборнике и должен внушать страх, который идёт шестым в каноническом списке настроений.

Философия дзэн начинает интересовать Сэлинджера после войны (именно тогда и печатается рассказ). Послевоенное время отмечено полным упадком сил и надежд. Сэлинджер пишет рассказ не столько с желанием уловить дух эпохи. Философия дзэн – попытка ухода от действительности, для самого Сэлинджера — один из способов преодолеть психическое расстройство, которым он страдает после того, как лично участвует в военных действиях. В конце войны Сэлинджер оказывается в Нормандии. В апреле 1945 года он был среди тех, кто освободил Кауферинг, одно из отделений лагеря смерти Дахау. Увиденное оказалось последней каплей для штаб-сержанта Сэлинджера, участвовавшего в пяти крупных операциях. После капитуляции Германии он оказался в госпитале с нервным заболеванием.

 

3.

Рассказ начинается с того, что герой, от лица которого ведётся повествование, получает по почте приглашение на свадьбу, которая должна состояться в Англии. Не имея возможности посетить радостное событие лично, он решает написать невесте особый рассказ на память.

Далее повествование переносится на шесть лет назад. В апреле 1944 года, накануне высадки союзников в Нормандии, рассказчик проходит подготовку в разведшколе в Девоншире. В дождливую субботу, перед отправкой в десантную дивизию, он случайно заходит в городскую церковь, где репетирует детский хор. Среди детей особо выделяется девочка лет тринадцати, с лучшим голосом и необычайно холодным скучающим взглядом.

После репетиции хора герой заходит в тихое кафе. Через некоторое время в кафе появляется та самая девочка в сопровождении гувернантки и брата лет пяти. Заметив солдата, девочка подходит к его столику и начинает дружескую беседу.

Главный герой узнаёт, что собеседницу зовут Эсме, после смерти матери её с братом воспитывает тётя. В будущем девочка собирается стать певицей на радио, заработать много денег и поселиться на ранчо. Очень серьёзная для своего возраста Эсме в речи часто использует книжные слова, а на хрупком запястье носит военные часы в память о погибшем на войне отце (рассказчик при этом весьма трогательно комментирует это факт: «мне захотелось что-нибудь сделать с огромными часами, которые красовались у нее на запястье, — посоветовать ей, чтобы она носила их вокруг талии, что ли»). В конце концов гувернантка уводит детей из кафе. На прощание Эсме спрашивает, хочет ли он получать письма от неё.

Во второй части действие происходит в Баварии через несколько дней после окончания войны. Повествование ведётся уже от третьего лица, однако читатель легко узнаёт главного героя в штаб-сержанте Х, ещё не оправившемся после тяжёлого ранения, находящегося в глубокой депрессии, страдающего от бессонницы и сильных головных болей. В какой-то момент штаб-сержант Х начинает разбирать письма и замечает небольшую посылку, которая шла к нему несколько месяцев. Он открывает коробочку и обнаруживает там письмо от Эсме, написанное вскоре после высадки в Нормандии. Высоким книжным стилем она пишет, что беспокоится о нём, передаёт привет от брата, а также в качестве счастливого талисмана посылает ему отцовские часы. Х видит часы, стекло которых треснуло во время многочисленных пересылок, и бережно достаёт их. В этот момент к нему приходит блаженная сонливость. Благодаря Эсми герой наконец чувствует надежду вернуться к нормальной жизни.

 

4.

Пересказ содержания рассказа мало к чему приводит, но завораживает. Мыслимая структура рассказа может быть самой разнообразной, в центре нее обязательно появляются – часы – памятный подарок, который главный герой получает от Эсме, и который все время видит на протяжении рассказа в той или иной форме. Критики часто пишут о том, что рассказ этот – о детском, о радости детства, о спасении через детское восприятие. В этом есть огромная доля правды.

Самое интересное, что даже название рассказа, строчка из письма «Дорогой Эсме — с любовью и всякой мерзостью» вызывало большое количество споров в силу того, что не всегда было понятно, почему именно — с «мерзостью»! Зачем такое сопоставление?! Переводчики дают разные варианты русской версии, один хлеще другого: «Посвящается Эсме — с любовью и сердоболием», «посвящается Эсме: с любовью и убогостью», «для Эсме — с любовью и нуждой», «Тебе, Эсме — с любовью и убожеством (Пер. М. Ковалевой)», «Для Эсме с радостью и гадостью (Пер. М. Ручайской)» — обыгрывается рифма между этими практически несовместимыми понятиями, что делает сам перевод еще более забавным и далеким от истины задумки результатом и процессом!

Дело в том, что во время трогательной беседы между рассказчиком и девочкой, она, в какой-то момент, просит героя написать для нее рассказ, но при этом уточняет, что – любит рассказы — про мерзость, чем повергает рассказчика в абсолютный шок: «Лишь бы рассказ не получился детским и глупеньким. — Она задумалась. — Я предпочитаю рассказы про мерзость. — Про что? — спросил я, подаваясь вперед. — Про мерзость. Меня чрезвычайно интересует всякая мерзость».

В данном случае, на наш взгляд, имеет место потрясающий трюк. Ведь для девочки «мерзость» — либо что-то запретное, либо, и, скорее всего, что-то, чего она вообще не знает! Слово знает, а его значения —  нет!  Переводчики этого как будто бы и не видят! Предлагают испепеляющие варианты «с любовью и нищетой», и так далее, но на самом деле, мерзость в данном случае, скорее, это что-то неизвестное, что ребенок и ассоциирует со — «взрослым». А вот для взрослого подобная идея «мерзости» становится чем-то совершенно иным: спасением, оживлением, иронией, смехом. Послевоенная депрессия героя, на которую дан явный намек – отсутствие всякого чувства, чувственности, чувствительности, невозможность жить. Мерзость для взрослого героя – его настоящий, непридуманный военный опыт и ранение, ужас смерти, которую он видел, без прикрас и других смыслов. Для него чудесная «мерзость», которую, возможно, имеет в виду Эсме – чехарда, возвращение к жизни, надежда на нее, радость.

Название рассказа оглушительно действует в любом контексте. Здесь нет нравоучения, скорее предвосхищение философских концепций постструктурализма, в которых любое высказывание будет содержать нечто из ряда вот нелогичное, подобное афоризмам Дерриды «Смерть авторов не дожидается их кончины». Название «с любовью и всякой мерзостью» даже сильнее «Ниоткуда с любовью» Иосифа Бродского – без излишних прикрас само слово возбуждает свои таинственно-непознанные оттенки, провоцирует, фактически являет собой (звучанием и формой – иконически) чудный двойной смысл высказывания: вот. Тебе, вам, всегда, меня….

 

5.

Рассказ полон цитат и описаний обоих детей. Если на свете есть настоящая любовь, конечно, по другому ее даже и не выразить!
Знакомятся они в кафе:
«— А я думала, американцы презирают чай, — сказала она. В этих словах не было развязного самодовольства всезнайки; скорее в них чувствовалась любовь к точности, к статическим данным. Я ответил, что некоторые американцы ничего не пьют, кроме чая».
Насмерть заинтригованный читатель, смотрит в текст еще с большим рвением.
Далее Эсме честно признается американцу, почему она подошла к нему:
«— Вообще-то мне не так уж свойственно стадное чувство, — сказала она и бросила на меня взгляд, проверяя, знаю ли я смысл этого выражения. Однако, я ничем не дал понять, так это или не так. — Я подошла к вам исключительно потому, что вы показались мне чрезвычайно одиноким. У вас лицо чрезвычайно тонко чувствующего человека».
Сэлинджер абсолютно верен себе. Только дети говорят людям, и незнакомым тоже, абсолютную правду в лицо!
Затем в рассказе следует еще более душещипательное описание малыша:
«Особо выделяется маленький брат Эсме: «Девочка и гувернантка сели, но малыш — ему было лет пять — садиться не собирался. Он выскользнул из матросской курточки и сбросил ее, после чего с невозмутимым видом прирожденного мучителя принялся методически изводить гувернантку: то выдвигал свой стул, то снова его задвигал и при этом не сводил с нее глаз».
Именно малыш задает первый каверзный и такой удивительно злободневный и верный вопрос, который мог бы повергнуть в замешательство любого взрослого и одновременно удивить: почему он, взрослый, до этого вопроса сам не додумался (!):
«— Почему в кино люди целуются боком? — спросил он напористо. 
— Боком? — повторил я.
Эта проблема в детстве мучила и меня. Я сказал, что, наверно, у актеров очень большие носы, вот они и не могут целоваться прямо».
Но самую главную фразу малыш произносит позже! Он загадывает автору коронную загадку, на которую только он и знает ответ:
«Я повернулся к нему. Теперь он сидел на стуле почти в нормальной позе, только ногу поджал.
— А что говорит одна стенка другой стенке? — нетерпеливо спросил он. — Это такая загадка.
Я задумчиво поднял глаза к потолку и повторил вопрос вслух. Потом с растерянным видом взглянул на Чарлза и сказал, что сдаюсь.
— Встретимся на углу! — выпалил он торжествующе. Больше всех ответ развеселил самого Чарлза. Он чуть не задохнулся от смеха. Эсме даже пришлось подойти к нему и похлопать его по спине, как во время приступа кашля».
На этом история с загадкой не заканчивается, так как через какое-то время он снова подходит к американцу с той же самой загадкой, на которую тот, слегка задумавшись, все же дает ответ (ведь от только что его слышал!). Малыш не просто недоволен, он оскорблен в лучших чувствах, так как совершенно не собирался удивлять незнакомца всего только один раз:
«— А что говорит одна стенка другой стенке? — снова задал он вопрос, не очень для меня новый.
— Ты его уже спрашивал, — сказала Эсме. — Ну-ка, прекрати!
Не обращая на сестру никакого внимания, Чарлз вскарабкался мне на ногу и повторил свой коронный вопрос. Я заметил, что узел его галстучка сбился на сторону.
Я водворил его на место, потом взглянул Чарлзу прямо в глаза и сказал: — Встретимся на углу?
Не успел я произнести эти слова, как тут же пожалел о них. Рот у Чарлза широко раскрылся. У меня было такое чувство, будто это я раскрыл его сильным ударом. Он слез с моей ноги и с разъяренно-неприступным видом зашагал к своему столику, даже не оглянувшись.
— Он в ярости, — сказала Эсме. — Невероятно вспыльчивый темперамент. У мамы была сугубая тенденция его баловать. Отец был единственный, кто его не портил».

 

6.

Любил ли Сэлинджер детей, любил ли он своих детей? Да не то, чтобы очень, отмечают критики, даже совсем наоборот. Да откуда они знают?!

А. Борисенко в своей статье о мемуарах дочери Сэлинджера Маргарет (опубликованных недавно, и явившими собою некоторого рода сенсацию), пишет, что Сэлинджер мемуаров не писал и не публикует («Иностранная литература», 2001, № 10).  В отличие от его дочери, которая (и в тексте дано тому подтверждение) была обижена на отца, который (также по выводам критика), в общем-то, всю свою послевоенную жизнь и любовь вложил скорее в прозу.

 

Сэлинджер с дочерью Маргарет

 

А. Борисенко расставляет очень явные и смелые акценты, повествуя о том, что для Сэлинджера не существовало реальной жизни, и цитируя воспоминания его дочери:

«Фантазия и реальность были болезненно переплетены в жизни Пегги Сэлинджер с самого начала. Можно сказать, ее отец осуществил мечту своего героя Холдена Колфилда — дети росли вдали от мира, в глуши, “в хижине на опушке леса”, и им с раннего детства был знаком горький привкус реализовавшейся утопии:

На самом деле то был мир, который колебался между сном и кошмаром на тонкой паутинке, сплетенной моими родителями, и в котором не было ни намека на твердую почву, ни надежды, что тебя подхватят, если ты упадешь. Мои родители видели прекрасные сны, но они не способны были привнести эти воздушные видения в повседневную жизнь. Когда я родилась, моя мать сама была еще ребенком. Она постоянно грезила и много лет, подобно леди Макбет, страдала мучительным лунатизмом. Отец же писал книги и был мечтателем, из тех, что не могут толком завязать шнурки на собственных ботинках и уж тем более проследить за тем, чтобы ребенок не споткнулся и не упал».

Далее, А. Борисенко несколько смягчает свои выводы, приводит и другие цитаты из воспоминаний Маргарет, в них больше понимания отца, осознания его необыкновенности, сложности, привлекательности:

«Творимая Сэлинджером параллельная реальность обладала удивительной силой. Пегги описывает эпизод, когда она, совсем маленькая, заходит в ванную, где бреется отец. Она смотрит на его отражение в зеркале, и отражение кажется ей неправильным. — Папа, на самом деле ты совсем не такой, — сказала я. <...> Он оглянулся на меня с улыбкой, громкой, как крик. Я видела по его лицу, что сделала что-то необыкновенно хорошее. Но внутренне я сжалась — так же, как это всегда происходило, когда меня ругала мама. “Скверная девчонка!” — говорила она, и воспоминание о том, что именно я сделала, полностью терялось в урагане ее гнева. Я растворилась в клубах пара.

Годы спустя он рассказывал мне свою версию этой истории и говорил с облегчением, что именно в этот момент он понял, что я буду хорошей девочкой. При втором или третьем повторении истории мне стало ясно, что, по его мнению, я проявила доброту: окольным детским путем дала ему понять, что зеркало лжет, показывая его неказистую наружность, что на самом деле он самый красивый».

Дочь Маргарет и, правда, подмечает одну важную особенность отца: его безудержное стремление к совершенству. Это констатирует и критик, в который раз упоминая тот факт, что Маргарет хотели назвать как героиню книги: Фиби, ту самую трогательную и знаменитую сестру Холдена из повести «Над пропастью во ржи»:

“Кодекс поведения, диктуемый отцом, гласил: “Все, что ты делаешь, должно быть безупречно, в тебе не должно быть изъяна, ты не должна становиться взрослой". <...> В отличие от меня, его десятилетние герои, мои воображаемые сестры и братья, были совершенны, идеальны, они абсолютно отражали его вкусы”, — с горечью пишет та, кого так и не назвали Фиби».

В какой-то момент кажется, что критик снова делает слишком смелые выводы, и в отношении Сэлинджера, и в отношении его дочери, словно обвиняя и оправдывая писателя за то, что все послевоенное время он отдал в общем-то своему внутреннему миру:

«Маргарет Сэлинджер написала сумбурную, путаную книгу. Книгу, перегруженную литературными эпиграфами, цитатами из произведений отца. Собственными школьными бедами и радостями, ненужными деталями, случайными людьми… Книгу, задевающую за живое. И вопросы, которые она ставит, — не для женских журналов. Так все-таки — совместимы гений и злодейство? И искупается ли злодейство гением?..

Как поверить, что человек, написавший “Над пропастью во ржи”, отправил двенадцатилетнюю дочь в школу-интернат и не забрал ее оттуда, несмотря на отчаянные письма? Личность читателя в какой-то момент тоже раздваивается, следуя все той же неумолимой логике. Читатель Пегги сочувствует и негодует. Читатель Сэлинджера цинично выделяет из четырехсот с лишним страниц один заветный абзац: в нем Маргарет описывает, как отец показывал ей сейф с рукописями».

У меня лично создается то же ощущение, что было при чтении архивных материалов об истории и судьбе книги «Праздника, который всегда с тобой» Эрнеста Хемингуэйя, которая претерпела несколько редакций, и составлялась уже после смерти самого автора.

Какие ощущения? А такие, что, кажется вдруг, и очень явно: не следует касаться судьбы человека вне его воли!

 

7.

Сэлинджер, фактически, запрещал (а потомки и поныне запрещают!) трогать или изучать его архив. Рассказы военных лет не подлежат переизданию (кроме интернетных пиратских копий у нас, в России!) Авторы книг о Сэлинджере, по большей части, вынуждены додумывать истории, за исключением нескольких маститых биографов, которые, как мы видим, не всегда щепетильны. Дочь Маргарет в своих воспоминаниях выдает версии, которые не слишком серьезно воспринимаются теми же критиками, да и современниками. Возможно, в этом очень большая доля справедливости. Как это всегда и бывает, остаются для нас, скорее, не свидетельства, а дивные художественные тексты, их тайна, их пронзительность, их тонкость. Они и творят собственную реальность. Тексты Сэлинджера сильнее объективных свидетельств о его жизни. В чем-то они, возможно, и, правда, как дети. Чище, сильнее, значительнее и мудрее любого, самого умного взрослого.

Образ девочки, которую так старательно выписывает Сэлинджер, вряд ли можно назвать тоской по юности. Скорее всего он имел в виду, что за ее образом все же стояла девушка чуть постарше, — девочка и женщина одновременно! Уж больно метко посвящение! Сэлинджер необыкновенно нежно относился к женщинам в каждый период в своей жизни. Сразу после войны женился в Германии, что вызвало огромное количество толков и споров.  Еще в 1942 году начал встречаться с Уной О’Нил, дочерью драматурга Юджина О’Нила, которая, впрочем, вскоре познакомилась с Чарли Чаплином и вышла замуж за него, чем вызывала у Сэлинджера бурю негодования и пожизненное неприятие Голливуда. В 1955 году в возрасте 36 лет Сэлинджер женился на Клэр Дуглас, дочери арт-критика Роберта Лэнгтона Дугласа. У пары и родились дочь Маргарет (1955) и сын Мэтью (1960). Жизнь их не всегда была полна счастливых моментов. Хотя… Рассказ ведь и, правда, — один из самых замечательных, легких, невинных и чудесных образцов его творчества.

 

Литература:

Борисенко А. О Сэлинджере, “с любовью и всякой мерзостью”. Иностранная литература. 2001, № 10.
Галинская И. Л. Загадки известных книг. Тайнопись Сэлинджера. Шифры Михаила Булгакова. М., 1986.
Мендельсон М. Современный американский роман. М., 1964.
Моэм С. Подводя итоги. М., 2012.
Проблемы истории литературы США / Под ред. Г. И. Злобина. М., 1964.
Славенски К. Дж. Д. Сэлинджер. Идя через рожь. М., 2010.
Хаггер Н. Соединенные Штаты Америки. Тайна рождения. М., 2010.
Щербак Н. Дух святой в прозе Сэлинджера: поэтика рассказа «Перед самой войной с эскимосами». Журнал «Топос», 21.04. 2017
Щербак Н. Эхо войны в творчестве Сэлинджера. Звезда, 2017, № 7.
Щербак Н. Учебное пособие к роману Сэлинджера «Над пропастью во ржи». Комментарии. СПб, СПбГУ: РИО, 2015
Baldwin S. P. Cliffs Notes on Salinger’s The Catcher in the Rye. London, 2000.
Beidler G. A. Reader’s Companion to J. D. Salinger’s The Catcher in the Rye. London, 2011.
Coward N. The Noel Coward Diaries. New York, 2000.
Grunwald H. A. Salinger: The Classic Critical and Personal Portrait. New York, 2009.
Dunkling L. Dictionary of Curious phrases. Glasgow, 1998.
Olivier L. Confessions of an Actor: An Autobiography. New York, 1985.
Последние публикации: