Жизнь как есть

Желанные для соседства

Поймали дикари одного принципиального товарища и готовятся им позавтракать. А он им на это: «Я решительно вам протестую! Не потому, что мне жалко для вас. А токмо затем, что ваша стратегия принципиально контрпродуктивна!» Они смеются. «Если вы сей же час – нет, сей же миг! – не пересмотрите ваши расклады, то я тогда... я тогда...» Они примолкли в испуге: что тогда будет?! «Я тогда... (голос чуть дрогнул) – умываю руки и смываю с себя всяческую ответственность!»

О подобных индивидуях мечтается мне, чтобы было их вдосталь у нас по соседству. Чтобы не стала без них наша жизнь слишком уж деятельной и ответственной. Один из них наготове – литературный эмигрант и ординарный профессор Тимофей Пнин. Тот самый, что вечно садился не в свой поезд, заезжал на машине вместо дачи друзей в дремучую чащу, не мог отличить рекламу от нерекламы, вовсе не интригуя, был в центре всех интриг – такой вот весь из себя votum separatum. И наконец послал по-русски всех интриганов подальше и укатил за горизонт. Куда? Да к таким же, как прежде, интриганам – деятельным и ответственным, – других-то на нашей планете поди поищи. А ведь был не какой-нибудь рохля, а творческий пламень – и к тому же собранный, подозрительный, вечно настороже, всякий миг наготове к подвохам живой нашей жизни. В которой, увы, не просекал ни черта.

Но он хотя бы преподавал русскую словесность. А сколько имеем таких же по складу, но сущих никчем, вертунов, годных только кому-то на завтрак или вломиться в случайно пустые житейские ниши. По чьёму-то недосмотру не переводятся они рядом с деятельными и ответственными, а порой и получают от них скромные синекуры, на хлебе с маслом. Всегда на всё у них один ответ: «Я в этом деле (то есть во всяком деле) ну ни-че-го-шеньки не понимаю!» Но отчего-то все терпят их, не пускают в расход и даже не торопятся заменять им масло маргарином.

Проступает в сих нарушителях стройных рядов одна сермяжная, а может посконная правда. Кто-то сказанул как бы вскользь: «Без них не так скучно жить» – и выдал тем страшную тайну деятельных и ответственных! Безмерною скукой полнится наш человеческий мир – и утешаются многие тем, что рядятся в чужие личины и маскируют личные интересы под сколько-то общезначимые. Но будто на смех неподъёмна эта задача и немногим кому по плечу. И оттого безутешны становятся многие, гневятся незнамо на что и угрызают ближних своих и дальних. Из смут и склок сплетена вся история – и нет эпохи, чтоб новый союз не проникся грызнёй, не засмотрели косо былые соратники и не отправили друг друга на эшафот, на посмешище небожителям.

Были бы нестерпимы эти метания, пирровы победы и призрачные прогрессы, если бы само будущее не было нами же придуманной пьесой с лихо закрученной фабулой и счастливой свадьбой в конце. Чем нас утешат очередные социальные сдвиги – но с неизменным на всякой ступени «законом Парето»? Что нам даже сама реальность, если спасаемся день ото дня одним представленьем грядущего должного – того, что рознится для всех, но для всех безотказно, подобно загробному царству? В час бессильной усталости – или на солнцепёке эшафота – успеем понять: всё, что смогли мы добиться – всего лишь глубже, уверенней врезать в навязанный мир печать горячечной нашей мечты.

Тогда чуть понятней станут всем нам чудаки по соседству – безобидные бездари и рассеянные профессора, привыкшие, что весь мир крутится вокруг них, только каждый день почему-то в другую сторону. Не отвернёмся от их неполезного опыта и сохраним этим клубкам несуразностей их постные синекуры – за наш деловой и ответственный счёт. Один барин из русской присказки замечтал стать кузнецом – но не сковалась у него ни подкова, ни из неё сошничок, ни из того хотя бы кочедычок – а только сунул что осталось в воду – и пш-ш-шик получился хоть куда! Посмеёмся с записного дельца – да от него и на себя не худо обернуться. На все наши деловые и ответственные начинания, всплески прогресса, звучно шипящие в космос сквозь дыры в озоновом слое.

***

И безобидные разные бывают. Знавал я, помимо Пнина из книги, двух учёных мужей из жизни – в своём ВУЗе. Один читал нам конструирование механизмов, второй общую физику. Обоим было за семьдесят, но первый был хотя бы профессор, а другой в свои-то годы – доцент! – сами судите, на что он годился. В том, как схлопнулась советская экономика, и проиграли мы гонку с буржуями, виновны в том числе и наши программы высшего образования. Не знаю как в столичных, а в наших периферийных «вышках» учебный материал нередко так походил на чью-то заледеневшую мечту, будто настал уже коммунизм, и знания отпускались без труда и затрат, типа впрок произведенных товаров. Что до общей физики, консерватизм здесь не так уж и плох: не проникнувшись классическим духом, не постигнем новое и «безумное» – квантовое, релятивистское, «дуализм волны-частицы» и прочее не вмещаемое умом. Не покачавшись хорошо на азах – на простом, но таком непростом архимедовом рычаге – не перерешав десятки только с виду ординарных задач, останемся глухи к тончайшему умозримому, тем паче к умопомрачению микромира. Но касательно прикладной техники – здесь, как и в медицине, нужно дышать в затылок самому свежему, злободневному и ловить ласточек новизны. Успешный в этом станет законодателем мод и выиграет самое важное – «войну стандартов». Всё здесь здоровая конкуренция, ненаказуемый шпионаж, тасование рынков сбыта, патенты и роялти, – сама сверхприбыль глядит здесь открыто и благородно – контрибуция от побеждённой и восхищённой нами природы.

А наш «механический» профессор только и мечтал, чтобы тёпленько устроиться. На кафедре его вечная тишь-благодать, и премии, как бутерброды с маслом, – и сделался он оттого сплошной апоплексический студень. Заслуги у него может и были – из времён академика Кошкина и его первых роторных автоматических линий. В моё студенчество эти вещи интенсивно преобразовывались – заменой централизованного привода с кулачковыми валами на систему автономных шаговых двигателей с импульсной подачей сигналов. (Из моих натурных наблюдений: механическая в своей основе линия для упаковки сигарет образца 60-х годов раз в тридцать тяжелее и сложнее такой же начала XXI века, с пневматикой и электроникой) Но что было «механическому» лектору до того? – как заведенный ключиком преподносил он из года в год расчёты давно отживших кулачков.

Физик же, Рафалович, был высокий, поджарый, морщинистый, почти без волос и слишком уж стройный, чтобы не подозревать в этом что-то болезненное. Он тоже был консерватор, в чём-то и упрощенец, но в его предмете это было уместно. Упирал на отчётливость, не любовался как многие своими умствованиями, почти диктовал, давая время записать, зарисовать схемы и формулы и обвести их красивой рамкой. Он раскрывал материал как склад разнородной продукции, из коего всякий – был бы интерес – выберет интересное и вплетёт в свой домашний интерьер. Явления природы рисовались будто детским глазам: спадала обёрточная бумага – и перед тобой кристалл чистого знания, давно добытый и отшлифованный, – поставь на видное место и поучайся, когда на передовых рубежах всё, как обычно, дико запутается.

Это почти не пригодное для практики общефизическое было самым значительным, что отложилось во мне из альма-матери. Что же до специально-практического в учебных программах, то здесь заправляли такие же, как наш, апоплексические профессора, из-за отдышки не поспевавшие за живостью жизни. И долго потом я ворчал на эту академичную мишуру, осваивая по книгам не растолкованное, но нужнейшее по работе – типа расчёта сосудов под давлением или рациональной компоновки металлоконструкций.

Отдать всё должное морщинистому доценту пришлось много позже. А тогда на лекциях было не до того – надо было вместе со всеми смеяться над ним! Прибывал он в аудиторию в белом халате и с микрофоном в руке, что давало ему некоторое сходство с рокером-концептуалистом на сцене Вудстока. Была то не прихоть: имел он тонкий и слабый фальцет, усугублявшийся, когда он волновался. А волноваться приходилось: веселье стояло на его парах нещадное. «Основной мэтод наукы фызики – эт-та опыт и экспэримэ-э-э-энт...» Последний слог блеял, забираясь в верхнюю октаву – и со всех лавок вторил ему приглушённый унисон. Когда стихало, он повторял, наивно стараясь скомкать трудное место: «экспери... мэнт!» – с ещё пущим эффектом. И толстокожим он не был – раскаты ржания обжигали его как первые языки пламени еретика на костре. Но вздрагивая и нервно щурясь, неколебимо глядел он ввысь, поверх всего молодого и глупого – глаза лучились, а рука сжимала микрофон, как завещанный святой дар.

Но вдруг некий проблеск озарял его аскетический лик. В сморщенных мученических чертах проглядывало что-то от находчивого шимпанзе в зоопарке. Просветлённой скороговоркой спешил он поделиться с нами: «Смейтесь, смейтесь... – пищал он в микрофон, ухмыляясь всё в ту же высь, – смейтесь!.. Посмотрим как на экзамене будете смеяться!.. – о-хо-хо-ха-ха-хи-хи-и-и...» Фальцет рассыпался салютом и улетал под потолок, – лавина восторга срывалась с верхних рядов и катилась, погребая под собой все «тэории» и «экспэримэнты»...