Рейтинг публикаций

Запускаю жадную руку \ в синюю шерсть сумерек; \ девушка с кульками поежилась и напуганной гюрзой \ улизнула по тропинке в сумерки; \ кусты похожи на чучела дикобразов. \ В темно-золотых окнах ползущего троллейбуса \ (сом, фаршированный затылками) \ мне легко разглядеть людей, \ будто на золотистом рентген-снимке консервы с килькой.

До пятого класса Маленький Серов учился только на пять. Был послушен, аккуратен, прилежен. В запоясанной его обширной гимнастерке ножки в брючках побалтывались как язычки, подвязанные в колоколе. В свободное время он кувыркался в гимнастической секции, был приведен и записан матерью в две библиотеки, два года во Дворце пионеров упорно точил ракету...
Все началось с Джека.

Работник по договору-подряда превращён после перестройки фактически в раба, бесправного заложника работодателя. При этом чиновник, обязанный защищать его права, и жирующий на бюджетных деньгах, спокойно взирает на этот беспредел...

Ведь если этот – доминирующий, то он, бывший фронтовой разведчик, тогда какой?

...переводчик должен постичь аксиому: он переводит различное, объединенное в едином, он переводит самокомментирующую книгу. ТАНАХ — единое целое, хотя часто осознается собранием неких фрагментов, на которые толкователями расчленяется. Увлеченные «расчленители» забывают: текст Писания подобен эйдосу в платоновском смысле, из которого все они вышли и который обязаны сохранять, чтобы самим же было куда возвратиться.

Все есть накопление, имеющее целью отсроченную смерть.

Жаль, что я не матрос: // У матросов, // Говорят, не бывает вопросов.

Всё плотнее наказанье \ белым неуютным снегом. \ А картина и названье \ отдаёт лошадным веком \ и дорогою на остров \ сделанной когда-то ладно. \ Тянет Русью скучно, остро, \ безотрадно, неприглядно.

Это квест. Улицы залиты чёрной тушью. Высверкивают островки тусклого турецкого золота. Белеют лица прохожих, и плывут над землёй силуэты, тени. Звуки вкрадчивы, эхо гасит мрак, плотным ковролином обивший стены рубки. Даже редкие крики затухают раньше, чем импульс, перескакивая на одной ножке, балансируя на белых и серых тельцах нейронов, добирается от слухового анализатора в глубину зоны осознанности.

Я старался держаться срединных дверей, но внезапно что-то заставило меня передумать. Поезд остановился, двери зашипели, в воздухе струилось предупреждение о последней опасности. Выходя, я поймал кривую усмешку угловатого старика, и чуть дальше – знаки внимания молоденькой девушки.

Владимир Сергиенко живёт в Берлине и познакомились мы с ним через известную писательницу А. Нуне, которая в миру работает психологом. То о чём он пишет - не стилизация, не оммаж, но квентисенция личного опыта. Помимо этнографического момента (чужой блатной мир, сознание, изменённое стимуляторами) проза Сергиенко показалась мне интересной своим языком. Я сознательно не стал править или редактировать эти крепко прошитые жаргонизмами проникновенные лирические строки, не исправлял ошибок. Потому что все эти следы личной синдроматики, индивидуальной телесности, оставляют, в конечном счёте, ощущение документа, человеческого свидетельства: всегда интересно раскрытие (если вспомнить Достоевского) "подпольного человека". В жизни такого раскрытия быть не может, а вот в тексте - пожалуйста.