Комментарий | 0

Сказка на Рождество

 
 
 
 
 
 
Так, рассказываю быстро. Невозможно уже ни писать, ни читать про все эти чудеса. Канун Рождества, всякая суета, героя зовут Леонидом, он же – Лёня. Москва. Сытинский переулок. Лёня спешит домой, садится в автомобиль, полегоньку трогается с места задним ходом. Тут из двора вылетает кормой вперёд другая машина, происходит лёгкое их соприкосновение. Итак, начали:
 
 
 
«Только без мордобоя». Лёня дал по тормозам. Открыл дверь, высунулся.  Поперёк дороги стояло несчастное дитя корейского автопрома.
 
«Откуда же, дорогой, ты взялся? Я же тихо-мирно отъезжал, сзади не было никого!»
 
Лёня катапультировался в замёрзшую лужу, захлопнул дверцу и стал смотреть, как человек с лицом клейкой ленты для мух влажно дышит на яичную скорлупу своего пластмассового рыдвана.
 
«Мы эти хлопушки новогодние кромсали-кромсали, жевали-жевали» - думал Лёня обреченно, но с гордостью. Бамперы его боевого автомобиля 1900-лохматого года были обрезиненными стальными балками, которые месили в труху всё, что потеряно и неуправляемо перемещалось по стёжкам-дорожкам этого неспящего града.
 
- Что? Корпус на замену, машину на списание? «Скорую» вызывать? Пострадавшие есть? - Лёня был добр и любезен. Ведь сегодня  - канун Рождества, сочельник. Сегодня вода обращается в морковный сок, лёд – в разбитые надежды, пар – в судорожное дёрганье века в углу правого глаза.
 
- Вот вмятина, - клейкая лента был теперь робким охотником, археологом и следопытом. Он не верил своему счастью.
 
- Да, я могу починить её дужкой от съеденной курицы, - Лёня со своего большого и худого роста рассматривал отпечаток ископаемой эвглены зелёной пониже горловины задушенного пробкой бензобака.
 
- Я должен…
 
- Вы ехали задним авальманом со скоростью тридцати трёх весёлых стрижей. Вы смотрели в подреберье…, - Лёня не договорил.
 
- . . . вызывать, оформлять.
 
Подошёл парень в бандане, он рядом колесо менял на своей чудо-юдо американской рептилии. Подошёл и посмотрел на клейкую ленту неодобрительно. Сплюнул себе под ноги и стал, задумчиво подбрасывая в руке баллонный ключ, напевать про то, что «а ежели тебе, козёл, по сусалам, да становую жилу через колено» - народную, короче, песню.
 
- Пять тысяч. Сдачи не надо. Скорей разъедемся, больше заработаем, - Лёня протянул клейкой ленте кредитный билет Госбанка России (деньгу бумажную, пополам сложенную). В правом кармане Лёниных брюк испуганно затрепетала пустота.
 
- Зачем ты ему денег дал? – спросил «бандана».
- Некогда стоять, друг, ехать надо.
- Ну, и дурак.
 
И Лёня уехал. «Рубиновая река, алмазная река» - на каком языке это было придумано?» - он крутил руль, алчно выбирал на дороге заструги льда,  давил их колёсами, пытался оторвать выхлопную трубу. «Чтобы только хруст стоял! Хруст стоял, да и только! Процедура сглаживания. Аппроксимация моих желаний».
 
 
***
 
Дома пахло пирогами.
 
– Хлоя, я не купил шампанского и цветов. Меня по дороге обобрали, бензин купить не на что, я буду пополнять бензобак своими слезами. Милая, ты готова ехать? – Лёня сбивал снег с ботинок, он думал, что приключения на сегодня окончены. Наивный человек!
 
Их ждали вечером в гости. Для этого надо было погрузить в автомобиль весёлую и румяную Хлою (любимую жену), отключённую от розетки Мадженду (дочь, 15 лет, волосы и губы кислотно-синие как у Мары Руни, пребывает в созвездии Тау Кита, большая задержка со связью плюс помехи). И еще наготовленную еду и всякие глупые вещи вроде красной, крытой сукном шубы, валенок, накладной бороды из белой ваты и длинного посоха с фонарем в набалдашнике, что переключался на разные цвета при ударе концом о землю.
 
Их собака высоко подскакивала и лаяла. Голодный Лёня нашел на столе лопаточку для салатов и слизывал с неё прилипшие горошины и приправленные майонезом ломтики вареной моркови. В прихожей высились пакеты с упакованными блюдами, в которых были: тёртая редька, селедка под шубой, пирожки с капустой, запечённая баранья нога, торт с заварным кремом.
 
Хлоя в синем платье с белыми кружевами по направленной антенне отбивала сообщение:
 
- Маджи, выкини мусор! Мы уезжаем! К бабушке на дачу! Приём, приём! Сообщите ваши координаты! Мусор – это такие пакеты, а в них – мусор!
 
Стоявшая рядом Мадженда (на ней была рваная черная майка, а также пробитые шрапнелью и зацепленные за кости таза джинсы) начала выполнять маневр корректировки орбиты. Хлоя исчезла под завывающим феном. Собака ходила за Лёней и хватала его зубами за пятки. Лёня искал в шкафу галстук-бабочку серого цвета в крупную голубую горошину.
 
- Ты и в том году не смог найти! – (Хлоя из-под  фена в ответ на вопрос).
- Ну и что? Теперь я ищу в этом году! Не найду – буду в следующем искать!
- Поехали уже!
- А ты-то готова? Туфли? К коралловым бусам? Блеск для ресниц?
 
Вернулась Маджи. На её бледных висках пульсировали тонкие веточки синих вен. Она сидела в дверях комнаты и шнуровала альпинистские ботинки. Собака сладострастно вылизывала ей ухо.
 
Лёня бегал от парадного к машине и обратно с какими-то сумками, свертками, тюками и пакетами. Где заготовленная в подарок китайская лаковая шкатулка с нефритовым узором на крышке? Почему именно сейчас нужно везти это кресло, а оно не влезает?
 
 
***
 
- Это ваша дочь? Капитан полиции был очень решителен.
 
Лёня остановился и выглянул из-под трёх пар беговых лыж, которые путешествовали к машине на его голове. Лыжи стали медленно вращаться в разные стороны, Лёня был похож на вертолёт. – Да. Моя. Квартира 28. Будьте, как дома.
 
- Вы не поняли. У неё нашли экстези, промедол и кокаин.
 
- Так. И какие наши действия? – Лёня нашёл глазами Маджи. Она стояла у полицейской машины на другой стороне улицы. Капитан стал объяснять:
 
- Едем в отделение. Составляем протокол. Нарколог. Экспертиза. Ногти, волосы. Употребление и продажа. Следствие. Суд. Несовершеннолетняя? До семи лет.
 
- Какие есть варианты? – Лёня и не испугался даже. Так, вроде бытовая ситуация: разговаривают, всё объясняют вежливо.
 
- Две тысячи долларов нам сейчас, и поезжайте праздновать.
 
- Предложение хорошее. Могу предложить тысячу. Тысячи у Лёни не было, но кого это волнует?
 
- Мы забираем её и едем в отделение.
 
- Хорошо. Тогда я буду выкупать её оттуда.
 
- Это будет вам дороже.
 
- Да. Но платить буду уже не вам. А тысяча – это вам.
 
- Тоже разумно, - капитан поговорил с напарником у машины. Лёня подошёл к Маджи и взглянул в её бездонные глаза. Мыслей никаких не было. Не было ни боли, ни гнева. Только холодная голова. И только где-то в затылке про эту тысячу, которой просто-напросто нет.
 
- Договорились. Рождественская скидка, - сказал капитан. Сам - серьёзность и спокойствие, не давит, не угрожает. Ничего личного. Бизнес. Were you caught?
 
- Подождите, - Лёня скрылся за дверями парадного.
 
 

***

 
У соседки Оли дверь была не заперта. Так у неё часто бывает. Лёня прошёл по захламлённой квартире и нашёл хозяйку в дальней комнате.
 
Оля лежала в кровати. Горящие щеки и помутневшие глаза со всей ясностью выдавали грипп с температурой под сорок. Ещё потому выглядела она неважно, что на голову ей не так давно вытряхнули содержимое помойного ведра.  Возможно, это сделали родственники перед уходом в кино. Мокрые полиэтиленовые пакеты прилипли к Олиной горячей коже. Картофельные очистки рассыпались по одеялу. В её чёрных с проседью волосах застрял обглоданный хребет селёдки с треугольной серебряной головой. «Снегурочка. Отличная из неё Снегурочка бы вышла с этой селёдкой», - Лёня прошёлся по комнате, выглянул в окно. Под окном стояла полицейская машина. Маджи что-то рассказывала полицейским. Она всплёскивала руками и откидывала назад голову с копной волос. Полицейские смеялись. Курили и смеялись. Лёня обиделся. «Она могла бы поговорить и со мной. Чёрт побери. Ведь, правда, она бы могла поговорить со мной». Он отвернулся от окна. Оля в кровати повернулась на бок и тянула из волос селёдку за хвост.
 
- Дай тысячу долларов, - Лёня присел на подоконник спиной к окну и скрестил руки на груди. Он смотрел на Олю строго.
 
Оля криво улыбнулась и кинула селедку на журнальный столик у кровати, на котором стоял расколотый телефон и увядшие розы в вазе цветного стекла.
 
- Свари кофе.
- Какой тебе кофе!
- С коньяком.
- Какой тебе коньяк!
- «Ахтамар».
- Где я тебе возьму?
- За батареей.
- А деньги?
- Какие деньги?
- Что ты мне должна.
- Ты за этим пришёл?
- Да. На этот раз за этим. Срочно. Маджи с наркотой словили.       Можешь полюбоваться, - Лёня кивнул на окно.
- Да? La pregunta. Допрыгалась? Не есть gut.
- Я тебя придушу сейчас.
- Как?
- Подушкой.
- Ты не станешь. Ты – чистюля и чистоплюй.
- Ты получила аванс за  «Историю психоанализа»?
- Нет.
- Врёшь.
- Не вру.
- Врёшь, я ходил в бухгалтерию. Ты была вчера в издательстве.
- Ты теперь следишь за мной?
- Катюха деньги отняла?
- Фиг я ей отдам! – Оля оторвала от щеки разорванную упаковку из-под крабовых палочек и стала читать «пищевую ценность», - слушай, при сжигании эта дрянь выделяет одиннадцать килокалорий. Может, сжечь? Это много или мало?
- ОК, - Лёня переставил на подоконник сломанный телефон и ломкие декабрьские розы. Он забрался на журнальный столик, стараясь не касаться селёдки, и стал рыться руками в пыльных зевах плафонов потолочной люстры. Пальцы Лёни всё глубже уходили под холодные ампулы к бакелитовым патронам эпохи ар нуво. Оля верещала всё жалобней и жалобней.
 
На этой высокой ноте Лёня выхватил из седьмого плафона пачку денег под прищепкой для белья, спрыгнул на пол, поблагодарил хозяйку за гостеприимство и пошёл вызволять Маджи, забирать Хлою с уже высохшим маникюром, собаку, подавившуюся костью рыбы-меч и (главное) не забыть лаковую китайскую шкатулку, - какой-то металлический вкус во рту появился – что за дрянь.
 
 

***

 
Дача родителей Хлои утопала в снегу и плотном сумраке январской ночи. Дверь открыла Беатриса Бернардовна. Жидкие волосы на её голове были перехвачены металлическим обручем с крупным змеевиком в середине лба. От камня над головой поднимались три потрёпанных страусиных пера. Задрапирована она была в китайчатый халат, в руках имела длинный слоновой кости мундштук со шкворчащей сигареткой.
 
- Почему Женя такая худая? Вы что, её совсем не кормите? И не держите меня на морозе с вашими поцелуями! Несносный пёс! Что же это вы, Леонид, так поздно? Дело пахнет керосином! Тут уже и Мельхиор, и Жаккард, и Чип&Дейл. Что? Нет, нет, милочка, я совсем не это имела в виду.
 
Они ввалились в комнаты. Было натоплено. Голландские печи тускло блестели жирными белыми изразцами, светились медными дверцами, заглушками, розетками и ручками. По полу несло холодом, стекла за двойными рамами развлекались морозными узорами.
 
- Куда ставить еду?
- Всё – на стол. Где стол? На чердаке – где же ему ещё быть? Право – глупые вопросы!
 
Лёня лазил на чердак, спускал оттуда неподъёмный антиквариат через чердачное окно на верёвке, поскольку стол на 12 человек не проходил по узкой лестнице. Хлоя гладила скатерть в пятнах от чёрной икры, съеденной при Николае Втором. Беатриса Бернардовна мерила давление и мазала чакры маслом секвойи. Женя-Маджи стояла, прислонившись спиной к горячей печке.
 
- Ну вот, ровно половина одиннадцатого! Несите скорей вашу заливную рыбу! Я сейчас умру от голода, - Лёня раскладывал окаменевшие от крахмала салфетки около синих тарелок Field Flowers, работы Brown, Westhead & Moore. На тарелках птица-папоротник била крыльями и не могла удержать ускользающую в обеденное небо гибкую наперстянку. «Всё! Теперь-то приключения закончены? Двери хорошо заперли? Воду-газ перекрыли? Острые предметы изъяли?» - Лёня блаженно упал в бархатное кресло, схватил нож и вилку, прикрыл глаза и стал наполнять рот слюной.
 
- Еды нет, - доложила Хлоя.
 
- Какой еды нет?
 
- Никакой, - несколько помедлив, сказала Хлоя.
 
Лёня сглотнул слюну и попытался как-то пошутить в ответ на тему того, что пища и не нужна, ибо Божьим промыслом . . . или, скажем, ужин врагу, или ужинать любовью – ничего, кроме этой пошлятины в голову не лезло. Он посмотрел на Хлою, улыбнулся:
 
- Я сам принесу, отдыхай дорогая.
 
В кухне Беатриса Бернардовна несколько нервно копалась в груде мусорных пакетов, набитых всякой всячиной, охватываемой понятием ТБО.
 
- Что это?
 
- То, что видишь.
 
- А где нога? И селёдка?
 
В столовой Хлоя плакала в продавленном кресле под торшером с хрустальными подвесками. Маджи грела у печки переднюю часть тела.
 
- Что произошло, знает кто-нибудь? Нашествие марсиан? Мы все проснулись в сумасшедшем доме?
 
- Маджи-Маджи снесла в Москве всю еду на помойку. А мусорные пакеты – тебе в машину.
 
- Иди ты! - восхитился Лёня, - человек человеку должен помогать, человек человеку – друг, товарищ и волк – я это всегда говорил дочери - но не до такой же степени!
 
Маджи грела о печку то правую, то левую щёку. Хлоя отряхивала кружева на груди от слёз. Беатриса Бернардовна изволила заглянуть ненадолго, чтобы выразить им своё недоумение.
 
- А что, даже хлеба нет? – Лёня всё не мог в это поверить, -  может, консервы какие на случай атомной войны? Вобла? Мыло, спички, керосин? Или, может, холодная телятина внизу буфета на случай прихода нежданных гостей?
 
- Есть моченая антоновка. Ведро, - сказала Беатриса Бернардовна.
 
- Беатриса Бернардовна, давайте я птиц настреляю! У вас тут есть птицы? Соловьи? Дятлы?
 
- Дятлы, Леонид, точно есть, и в изобилии, - ответила Беатриса Бернардовна, кутаясь в норковую горжетку.
 
- Давайте съедим собаку. Рокки, иди сюда! Рокки тянул с пустого стола скатерть, мотал башкой и грозно рычал.
 
- Джек-расселы спасали людей, – вдруг проговорила Женя-Маджи, - они в горах откапывали пилигримов и давали им виски из фляжек, которые монахи привязывали собакам на шею.
 
Все замолчали, потрясенные.
 
- И ...? – осторожно начал Лёня, - потом джек-расселы клали замёрзших к себе на спину и несли в монастыть? Или тянули зубами за одежду? Может, они ежей спасали? Ты это в Википедии нашла? Лёня вздохнул и перевёл глаза на жену. - Хлоя, кого ещё здесь можно было бы съесть? – Лёня обежал глазами развешенные по стенам портреты Хлоиных предков. – Беатриса Бернардовна, у вас есть деньги хлеба купить?
 
- Леонид, вы прекрасно знаете, что мои средства были похищены вместе с китайской шкатулкой, которую мне когда-то преподнёс мой покойный муж. А пенсию у меня списывает банк в оплату штрафов за скорость и парковку. Ем я перловую кашу с черносливом один раз в три дня, ключевую воду привожу со святого источника из пУстыни, а консервированный корм держу только для мышей, но он – отравленный.
 
- А проросший овёс? - спросил Лёня с надеждой.
 
- Я отменила его. Там недостаточно полиненасыщенных тринитросахаридов.
 
- Как низко мы пали в юдоль мрачного безумия, - подытожил Лёня.
 
- Вообще-то “юдоль” была “слёз”. “Мрачного безумия” была “обитель”, - сказала Хлоя. Она была голодна и зла.
 
- Что ж, у нас сегодня отняли самое неважное и ненужное: некую толику денег, нервов, сил и ещё нам нечего есть, - провозгласил Лёня, - а это дело наживное. Зато у нас сегодня праздник, и все мы вместе у этой ёлки . . . а где ёлка? Тоже нет? Тогда я пойду наряжаться, и будем праздновать!
 
 
***
 
 
Лёня обрядился в валенки, шубу, красный колпак, прицепил бороду на бельевой резинке, очки с красным носом из папье-маше, меховые рукавицы – винтажные, между прочим, всё вещи, прихватил мешок с подарками, волшебный посох со свежей батарейкой в фонаре и направился назад в столовую к своей голодной и ждущей от него чуда семье.
 
- Я злой и страшный дед Мороз! - начал он с порога устрашающим голосом, - нет, pardon, я дед Мороз – голодный пёс, подарки съел, а не принёс!
 
Аудитория вяло поаплодировала.
 
Беатриса Бернардовна сидела во главе пустого стола, уставленного Field Flowers (всё, что осталось от сервиза на 75 человек, ящики с посудой были выброшены на ходу из окон поезда красными казаками в феврале 1919 года на перегоне Зеленодольская – Миллерово), она настраивала слуховой аппарат и готовилась слушать зятя. Также перед ней на столе играли синими и желтыми искрами бокалы баккара (это тоже были остатки былой роскоши – по ним тренировался из револьвера один экзальтированный молодой человек, его ещё бабы в Дону утопили потом, но это уже в следующем двадцатом году).
 
Хлоя сидела с ногами в любимом кресле, заплаканная и закутанная в старую, но тёплую шаль из какой-то редкой козы. Она не знала ни про последние деньги, отданные одному придурку на дороге – только чтобы он отвязался. Не знала про Маджи-наркокурьера и добрых понимающих полицейских. Не знала, и слава Богу, что не знала, из чего состоит текущее земное существование их семьи, её мужа и дочери. Но была она клубок обнажённых нервов и драгоценное существо, которое не надо ни обманывать, ни огорчать, и тогда оно будет жить певчей весёлой птицей под горячими лучами мужской любви, в крепком устроенном миру, где все были счастливы баловать Хлою и где она раскрывалась цветком, редким на нашей почве.
 
Маджи, обожжённая кругом горячей печкой, согрелась наконец. Она не сводила глаз с родителей, испытывая при этом смешанные чувства. «С одной стороны, папа и мама были людьми прекрасными, с другой – ужасными. Они не должны были оставаться такими, какими они были всю её жизнь. Они должны меняться и научиться понимать и чувствовать, как она. А они ничего не понимают и ничего не чувствуют. Это доводит до полнейшего бешенства, просто трясёт от одного их вида. Ну, невозможно ведь быть такими тупыми – все эти их кретинские разговоры, и о чём они вообще говорят, и о чём её спрашивают – это что вообще такое? Их представления о жизни – они хоть что-то способны воспринимать по-человечески? Это кошмар. Это катастрофа. Полная безнадёга и облом по полной программе. А бывает, что вообще – психи. Они ещё чего доброго куклу ей какую-нибудь на Рождество подарят. Её тогда стошнит просто, просто стошнит. Вот бабушка – крутая. У бабушки БМВ  - кабриолет, и крыша убирается. Бабушка даёт ей ключи! Это улёт. А этот рождественский ужин - есть и не хочется вовсе, и ничего она не выкидывала на помойку, что ей сказали, то она и сделала».
 
Так думала Мадженда, сердце её колотилось столь шумно, что заложило уши. С пересохшими губами и горящими щеками она сверкала адамантами васильковых глаз и ждала с раздражением и стыдом, какую очередную чушь сейчас будет выдавать её несуразный папаша.
 
Лёня же, одетый Дедом Морозом, взмахнул рукой в меховой варежке и громко заговорил:
 
Ланца-дрица и ца-ца,
Тонкий месяц,
Тили-бом,
Небо серого свинца,
Ветротучи, снег столбом.
Ой, вы, ну ли,
Хвост загнули,
Грива плещет, эй, ямщик,
Строчку рысью пристегнули,
Белый свет дугой согнули,
И намётом коренник.
 
Снежным облаком, завесой,
Острый полоз, свежий вздох,
Едет через всходне кресы
И сухой чертополох
На смоленскую дорогу
Через грязьевскую гать
Ледяная недотрога,
С ней - тепла и света тать.  
 
Света-татство – святотатство,
И в кипенье мутной мглы
Точит новая мастацтва -
Смерть на кончике иглы.
 
Точит смерть, уходят искры
Звёзды глаз пожечь огнём;
Кони воду пьют из Истры,
Ночью – едут, скачут – днём.
 
Жизнь - с иглы ушко, не боле,
Жизнь – дешёвой спички чирк,
«Страшно, страшно поневоле»:
Тырк, кувырк, кувырк и швырк.
 
И над миром, озарённым
Только блеском жадных глаз,
Гаснет месяц, убелённый,
Громоздится лёд солёный,
Едет, едет тарантас.
 
 
На этом месте Лёня крепко стукнул посохом в пол. Лампочка на верхушке посоха зажглась зелёным светом. Раздался стук в дверь. Лёня отёр пот с лица и пошёл открывать.
 
За дверью была ночь, в которой пугливые тени оставляли жалкие следы своих страхов. На пороге стояла давешняя клейкая лента для мух. Теперь это клейкое лицо было полно какой-то недопечённой мысли. Человек молчал.
 
Леонид тоже помолчал немного, нахмурился, вздохнул, попытался как-то разъяриться для ссоры, но в голове был только шум прибоя, и совершенно никакой агрессии.
 
- Денег нет,  - честно сказал Лёня, - если что надо из садового инвентаря – вон там в сарае возьмите. Он поднял на лоб очки с красным носом из папье-маше, но так, наверное, ещё смешней получилось.
 
- Я тут проезжал, - начала клейкая лента, - машину увидел, узнал вашу. Короче, чёрт меня попутал. Он протянул Лёне руку и разжал кулак. В кулаке была вспотевшая пятитысячная бумажка.
 
- Лёня взял её молча. Посмотрел на незнакомца. Какая-то мука бороздила его клейко-ленточное лицо: вот скулы откуда-то высвободились, дуги над опущенными глазами, губы легли над небритым подбородком. Вздохнул Лёня, ещё посмотрел недолго вслед ему, уходящему нечищеной заснеженной дорожкой к калитке. Дверь захлопнул, вернулся в дом. В столовой все ждали его.
 
Лёня с устремленным к потолку красным носом на лбу постоял, глядя на лица домашних. Потом подошел к иконе в углу и внимательно посмотрел. Огонь лампады качнулся от кружения воздуха. Богоматерь нянчила младенца. Всё, как будто, в порядке, все – как обычно. Но – непонятно.
 
- Вот, - сказал Лёня, выходя на середину комнаты к роялю, - мне пять тысяч рублей дали, верней, вернули. Возможно, надо было ещё спросить какой-то еды, но я не сообразил.
 
Все молчали.
 
- Я бы съездил в магазин, но не знаю, одиннадцать часов, всё закрыто ведь в деревне. Как вы думаете, Беатриса Бернардовна? Куда можно съездить?
 
- Никуда. Сидите дома, Леонид. Утро вечера мудреней.
 
Лёня бросил взгляд на Беатрису Бернардовну. – Добрая какая-то, не к добру это!
 
Он водрузил нос на место. – На чём я остановился?
 
- На «едет-едет тарантас», - подсказала Хлоя.
 
- Но почему тарантас? - поинтересовалась Беатриса Бернардовна, -он же на колёсах. Это же не возок, не сани, не розвальни. Ведь перед этим ясно было сказано про «острый полоз»!
 
 «Вот оно, начинается», - понял Лёня. – Беатриса Бернардовна, в этой старинной рождественской колядке имеется в виду, что колёсные экипажи часто на зиму переставляли на полозья.
 
- Положим, что это так. Но отчего «всходне кресы»? Почему вдруг по-польски? ДлячЕго пан зачЕва мовИч по-полску? И как дед мороз едет к нам с севера, но почему-то через Львов? Ладно, Грязовец! Но потом опять Смоленск и в результате попадает на Истру? Леонид, как вы можете мне это объяснить? А потом это белорусское «мастацва»? Это что должно означать?
 
- Беатриса Бернардовна,  в работе академика Всеволода Фёдоровича Миллера высказано то соображение, что  мы имеем дело с переработкой западно-славянской поэмы, на что указывает ряд топонимов. Что касается «мастацтва» - Всеволод Фёдорович указывает на изначальную широту этого понятия. Это особое новое восприятие, художественное осознание действительности. То есть, новый взгляд на вещи сводится к такой метафоре, что жизнь уподобляется игольному ушку, а смерть – кончику иглы. Реальность такова, что точёная игла смерти искрами выжигает дотла звёздное небо, а жизнь – как горящая спичка на ветру.
 
Сидящая в кресле Беатриса Бернардовна вытянула занемевшие ноги, почиркала неработающей зажигалкой, отложила в сторону мундштук с незажжённой папиросой, взмахнула кистью руки в тонкой перчатке:
 
- Леонид, читайте дальше!
 
Лёня налил холодной воды из графина, выпил, поправил бороду, взял в руки посох и стал читать:
 
 
Но в ночи багряно-персной
Луч спускается отвесный
Прямо через ось земли,
Чтоб свидетельствовать прямо,
Чтобы твёрдо и упрямо
Видеть Божий свет могли
Люди, звери, твари Божьи
На путях и в бездорожье,
Кто взойдя на горный кряж,
Кто покинув дом игорный,
Кто оставив тёплый пляж,
Кто – из лужи подзаборной –
Все затихли – что-то свыше,
Выше крыш, мечтаний выше,
Что-то грозное грядёт,
Что-то вечное идёт,
Что-то выше,
Что-то лучше,
То, в чём толика добра,
То, в чем луч, и луч – не мучит,
Болью слева от ребра.
Вот от сердца отлегло,
Вот страданье полегло,
Вот понятно: встань к востоку
Запусти вперёд сороку,
Следуй взмахам Божьих птиц,
Растворись в мельканье лиц,
Брошен кров, очаг остынет,
Сколько видит глаз - пустыня,
А в пустыне – клад, вертеп,
Кущи и пещерный склеп!
 
 
На этой мажорной ноте Лёня хватанул посохом по паркету аж два раза. Посох послушно переключился на волшебный фиолетовый свет. В дверь постучали. Опять? Лёне стало жарко в шубе. Валенки скользили по вощёному полу. Он пошёл открывать.
 
На пороге стоял не столь давно посетивший Лёню капитан полиции, ещё двое в форме виднелись позади него. У Лёни от голода ли или потому что давление скакнуло – но видимая картинка перед его глазами заколыхалась и поехала куда-то вверх и вбок. Он усилием вернул её на место.
 
- Чем обязан? – то ли выговорил он, то ли так просто губами пошевелил.
 
- Приветствую, Леонид Маркович, празднуете? – капитан браво отдал честь, – просим прощения за беспокойство, тут такое дело. Мы тут удачно год закончили, в общем и наградные у нас и премии, в приказе мы по министерству как передовые. Мы с товарищами посоветовались, решили поздравить вас, желаем твёрдо держаться правопорядка, здоровья чтоб и семье вашей. Капитан всунул в Лёнину руку не далее, как сегодня полученные от него деньги, и затопал сапогами с крыльца.
 
Лёня снял шапку и подставил лицо редким снежинкам. Спины с погонами на плечах остановились в саду на дорожке и стали о чём-то совещаться. Потом капитан вернулся к Лёне. Лёня надел шапку. С крыши сорвалась проснувшаяся ворона.
 
- Леонид Маркович, опять извиняемся, тут просчитались мы маленько, - капитан забрал из холодных Лёниных пальцев деньги, которые тот так и держал не выпуская, отсчитал половину, половину сунул в карман, половину вложил снова в Лёнины окаменевшие пальцы. – Идите домой, простудитесь.
 
- Лёня посмотрел вслед уходящему. Потом на молодой месяц в небе. Полицейские ругались в саду. Потом голоса их стихли на время. Капитан вернулся. Лёня ждал его с протянутыми деньгами.
 
- Нет, вы не так меня поняли! Мы ещё тут посовещались, дочка у вас хорошая, маме-папе помогает, в общем, не надо нам этого, человеком надо быть, как наш президент сказал! Вот зачем нам родина образование дала? То-то! Как без образования сегодня? Учиться надо! У вас зарплата небольшая, в общем, держите ещё, вот всё, что вы давали, только вот сто долларов я возьму, потому что к вам ехали, тоже ребятам на бензин надо! Так что поздравляем ещё раз, как сказал патриарх – и рассквозятся враги ево! Капитан в третий раз повернулся, чтобы уйти.
 
- А кокаин? – неожиданно для себя спросил Лёня.
 
- Да, верно, - капитан не удивился вопросу, - тут ведь что получилось! Вернуть не сможем, это точно. У нас приказ вышел недавно: вещества возврату не подлежат. Почему такой приказ, ей-Богу не знаю, они там наверху тоже такое, я вам скажу, творят, порой диву даёшься! Но если вам так надо, я могу поспрашивать ..
 
- Обойдёмся как-нибудь. Не стоит беспокоиться. Осторожно, ступеньки скользкие . . .
 
«Вроде как ушли. Калитку закрыли. Машина отъехала. Не возвращается. Минута прошла, две. Не возвращается. Раз-два-три-четыре-пять. Не возвращается. Не слышно ничего. Пойду домой. Дверь запру. Возьму у Беатрисы её ремингтон. Или манлихер. Если вернутся – пристрелю».
 
Лёня вернулся в дом, в столовую. Хлоя спала в кресле. Под кремовым абажуром торшера Беатриса Бернардовна читала французский роман. Маджи сидела на полу у остывающей печки и ездила длинным пальцем по экрану смартфона. От тишины звенело в ушах. На часах была половина двенадцатого.
 
- Мне ещё денег дали, - устало проговорил Лёня. Он бросил деньги на стол, снял надоевшую шубу, бросил её в угол на козетку, содрал глупую шапку, щекотную бороду, с опаской посмотрел на прислонённый к стене посох. Потом снял очки с красным носом и повесил их на украшавшие стену лосиные рога. После этого стал внимательно осматривать потолок – нет ли ангелов?
 
- Ладно, милый, давай, заканчивай уже  - десять минут до Рождества, - проснулась Хлоя. Беатриса Бернардовна сдвинула очки на кончик носа и смотрела на Лёню с подозрением. Вопросов она больше пока не задавала. Маджи вытянулась на полу и закинула руки за голову (встань, простудишься!).
 
Лёня вернулся на своё место у рояля, взял посох, взвесил его на руке, кинул взгляд в тёмное окно, нахмурился. – На чём я теперь остановился?
 
- Ты сказал: «Кущи и пещерный склеп».
 
- Да. Итак:
 
Там стоит повозка,
Там лежат пожитки,
И огарок воска,
И похлёбка жидка.
И кусок холстины,
Мягкий и приятный,
Блеянье скотины,
И – невероятно!
Почему Иосиф – он поет, танцует,
Отчего Марию гладит и целует?
Почему тревога сердце не тревожит?
Отчего дорога не саднит, не гложет?
Что за фимиамы?
Яблони и розы?
Почему у мамы
Молоко как воздух?
Отчего мерцает свет во тьме веков?
Тень на них бросает пляска мотыльков,
И приходят люди,
Сам-три пастуха,
Хлеб несут на блюде,
С винами меха,
Вытянувши шею,
Заслонясь рукой –
Десно и ошую -
Он какой? Какой?
Воздух из пустыни хладен в октябре,
Мы вертеп покинем рано на заре,
Мир - в их дОмах сущим!
Больше никогда
Не заглянет в кущи
Вещая звезда.
Тучи не затянут
Солнца хоровод,
Вот гляди - нагрянут
Шумы вешних вод!
- Ведь, тишрей, Иосиф,
Всё наоборот!
- Брось, такая просинь!
Что весна, что осень,
Больше нет невзгод.
- Нас с тобой согреет
Первый луч зари,
- Отомри, Мария,
А теперь замри!
- А теперь зажмурься!
А теперь смотри!
- Сколько видишь вёсен?
- Вижу тридцать три.
 
Тут Лёня остановился и поднял посох, замер с ним, постоял так какое-то бесконечно-короткое время и грянул об пол: раз! два! три! Ёлка, гори!!!
 
Лампа на посохе вспыхнула красным. Часы начали бить двенадцать. За окном вдруг засияли огни, взорвался фейерверк. Откуда-то взялась музыка, В двери начали стучать.
 
Лёня пожал плечами и в третий раз пошёл открывать.
 
Там было необыкновенно людно. Какой-то человек в костюме Арлекина и карнавальной маске говорил Лёне, что это такой необыкновенный случай, везение необыкновенное – они нашли в контейнере для мусора все Хлоины пакеты, а там все так было красиво упаковано, и были открытки с поздравлениями, и фотография дома и адрес написан, и стихи смешные, в общем они решили всё это привезти, вот только еле успели, но ничего, сейчас они всё принесут и всё устроят в лучшем виде, потому что смысл Рождества в рождении новых смыслов и переосмысливании того, что было недодумано ранее, но на голодный желудок не стоит слишком углубляться, ведь, ха-ха, некоторые, как видно, решили тут поститься в праздник, но мы тут быстро всё сейчас разрулим, и прошу к столу!
 
Лёня продрался по коридору мимо снующих людей назад в столовую.
Беатриса Бернардовна раскладывала по тарелкам салаты, заливное, солёные грибы и маринованные помидоры. Хлоя носила вокруг стола блюдо с пирожками. Маджи подозрительно ловко открывала вино, коньяк, водку и ещё какие-то бутылки с чем-то зелёным, розовым и синим.
 
Лёня сел за стол. Все те люди, что только что всё это принесли – они исчезли. Маджи налила папе Шамболь-Мюзиньи, как он любил. Хлоя  стояла позади стула и массировала мужу шею. Беатриса Бернардовна орудовала над его тарелкой серебряной лопаточкой для салатов. Её крылья один раз задели Лёню по щеке, но спрятались сразу – он и не заметил.
 
- А где же, где шкатулка?  - вспомнил Лёня вдруг.
 
Так вот же она перед тобой, - засмеялась Хлоя.
 
И вправду – черная лаковая китайская шкатулка с медными уголками, подвесным замочком и нефритовой вставкой на крышке стояла на столе.
 
- Беатриса Бернардовна, это вам! Открывайте!
 
Из шкатулки выпорхнула золотая птичка, чирикая, она пронеслась по комнате, уселась на лосиные рога рядом с очками и красным носом из папье-маше, и запела-зачирикала «Болеро» Равеля:
 
С Рождеством ля-ля-ля-ля-ля-ля, с Рождеством!
С Рождеством ля-ля-ля-ля-ля-ля, с Рождеством!
 
Лёня опрокинул в пересохшее горло бокал бургундского и рассеяно снял с рукава невесть откуда взявшееся пёрышко. Он спрятал его в карман.
 
За окном начиналась январская метель.
Вот такая канитель!
Канитель и мишура!
 
Ура!
 
 
                             Малаховка, 24 декабря 2019 года

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка