Онтологические прогулки

 

 Василий Перов. Портрет Фёдора Достоевского.

 

 

Достоевский полагал, что Бог есть исключительно любовь, которую он, верящим в него, передает людям для того, чтобы они сострадали всем божьим тварям, за что им и воздастся: «Любите человека и во грехе, ибо сие уж подобие Божеской любви и есть верх любви на земле. Любите всё создание Божие, и целое, и каждую песчинку, Каждый листик, каждый луч Божий любите. Любите животных, любите растения, любите каждую вещь. Будешь любить всякую вещь и тайну Божию постигнешь в вещах. Постигнешь однажды и уже неустанно начнешь познавать всё далее и более, на всяк день. И полюбишь наконец весь мир уже всецелою, всемирною любовью. Животных любите: им Бог дал начало мысли и радость безмятежную. Не возмущайте же ее, е мучьте их, не отнимайте у них радости, не противьтесь мысли Божией. Человек, не возносись над животными: они безгрешны, а ты со своим величием гноишь землю своим появлением на ней и след свой гнойный оставляешь после себя – увы, почти всяк из нас! – Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца» [1].

Без Бога, считает Достоевский, любовь теряет свой животворный источник: «Отсутствие Бога нельзя заменить любовью к человечеству, потому что человек тотчас спросит: для чего мне любить человечество?» [2].

Действительно, Христос устами своих апостолов в «Новом завете» о любви говорил так:

 «Сия есть заповедь Моя, да любите друг друга как Я возлюбил вас. Нет больше любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (Евангелие от Иоанна 15: 12-13).

«Но вам, слушающим, говорю: любите врагов ваших, благотворите ненавидящих вас, благословляйте проклинающих вас и молитесь за обижающих вас» (Евангелие от Луки 6:27-28).

 

Константин Леонтьев

 

Современник Достоевского, философ Леонтьев исходит из обратного, доказывая, что Бог не может не быть страхом, который приводит людей с их горестями и немощами к осознанию величия вечного Творца, демонстрируя тем самым ничтожность человека перед Богом, поскольку вера в Бога держится исключительно на богобоязненности, разрушающей гордыню человека, тогда как без страха вера вырождается в пустой земной прогресс:

«Высшие плоды веры, – например, постоянное ежеминутное расположение любить ближнего, –или никому не доступны, или доступны очень немногим: одним – по особого рода благодати прекрасной натуры, другим – вследствие многолетней молитвенной борьбы с дурными наклонностями. Страх же доступен всякому: и сильному, и слабому, – страх греха, страх наказания и здесь, и там, за могилой… И стыдиться страха Божия просто смешно, кто допускает Бога, тот должен Его бояться, ибо силы слишком несоизмеримы. Кто боится, тот смиряется, кто смиряется, тот ищет власти над собой, власти видимой, осязательной, он начинает любить эту власть духовную мистически, так сказать, оправданную перед умом его; страх Божий, страх греха, страх наказания и т. п. уже потому не может унижать нас даже и в житейских наших отношениях, что он ведет к вере, а крепко утвержденная вера делает нас смелее и мужественнее против всякой телесной и земной опасности: против врагов личных и политических, против болезней, против зверей и всякого насилия…[3].

«Такая любовь, без смирения и страха пред поучительным вероучением, горячая, искренняя, но и в высшей степени своевольная, либо тихо и скрытно гордая, либо шумно тщеславная, исходит не прямо из учения Церкви, на пришла к нам не так давно с Запада; она есть самовольный плод антрополатрии, новой веры в земного человека и в земное человечество – в идеальное, самостоятельное, автономическое достоинство лица и в высокое практическое назначение «всего человечества» здесь, на земле. Любовь без страха и смирения есть лишь одно из проявлений (положим, даже наиболее симпатичное) того индивидуализма, того обожания прав и достоинства человека, которое воцарилось в Европе с конца XVIII века и, уничтожив в людях веру в нечто высшее, от них не зависящее, заставив людей забыть страх и стыдиться смирения, привело на край революционной пропасти всё те же западные общества, в которых эта антрополатрия пересилила любовь к Богу и веру в святость Церкви, и в священные права государства и семьи. Не новым держатся внешние общества, а только тем. Что в них еще не погибло всё старое, укрепившееся веками под влиянием вероучения, при действии смирения и страха. Обманчивая, односторонне понятая любовь и уважение к земном человечеству, к его земному счастью, к его земным правам, его практическому равенству еще е успели вполне и везде вытравить любовь и уважение к авторитету той или другой христианской Церкви, к богопомазанной власти и родительскому праву… Любовь к человечеству самовольная, чисто утилитарная, ничем не сдержанная и не направленная есть односторонность и ложь» [там же].

«Христос не обещал нам в будущем воцарения любви и правды на этой земле, нет! Он сказал, что «под конец оскудеет любовь…». Но мы лично должны творить дела любви, если хотим себе прощения и блаженства в загробной жизни, – вот и всё» [там же].

 

***

В подтверждение оправданности соображений Леонтьева о страхе божьем приведем слова апостолов Христа:

«Но скажу вам, кого бояться: бойтесь того, кто, по убиении, может ввергнуть в геенну; ей, говорю вам, того бойтесь» (Лука 12:5).

«И если вы называете Отцем Того, Который нелицеприятно судит каждого по делам, то со страхом проводите время вашего странствования» (1 Пётр 1:17).

В этом сопоставлении Достоевского с его современником Леонтьевым в осмыслении отношения Бога к людям, первый ставит во главу угла любовь, а второй – страх, хотя сам Христос и его апостолы довольно-таки равновесно оценивали эти чувства, видимо, потому что прекрасно понимали несовершенство еще вполне звероподобного человека, который склонен прежде всего бояться более сильного. Чтобы переломить это, в основном животное чувство, Христос делает упор на любовь, что и отмечает Достоевский.

Леонтьев же не верит во всеобщую любовь, полагая, что столь несовершенного человека можно убедить слушаться только страхом перед тем, кто ему не по силам.

Чтобы постичь необходимость равно того и другого в нашем противоречивом бытии, необходимо обратиться к истокам, то есть животному миру, откуда и взялись, несколько трансформировавшись, страх и любовь.

Страх как ощущение для всех живых существ в действительности представляет собой реакцию на реальную надвигающуюся угрозу привычному существованию, выражаясь первоначально в появлении настороженности, а затем тревоги, которая для теплокровных существ при превращении опасности в реальное нападение трансформируется сначала в страх, а затем в сильнейший испуг (ужас), создавая соответствующий выброс адреналина в кровь, что придает, например, антилопам максимально высокую скорость спасения от хищника, а хищнику – агрессивность в нападении на добычу или ярость в сражении с соперником, работая тем самым на инстинктивно-гормональном уровне.

Таким образом, страх является своего рода детонатором в создании для существа ситуации, выгодной для выживания, то есть статуса сохранения поступающих в организм ощущений, без которых, – а это чувствует каждое существо вплоть до амебы, – наступает пустота, о которой знают животные, так как для них она случается во сне или при обмороке.

И в этом отношении ни одно живое существо не способно стать бесстрашным, так же как оно не может исключить из своей жизни боль, которая свидетельствует о степени поражения того или иного органа.

Страх свидетельствует о нежелании любого существа терять ощущения, значительная часть которых является заведомо приятной, и это нежелание утверждает жизнь, хотя ни одно живое существо, кроме человека не осознает свое существование, то есть не понимает, что оно находится в текущем времени, завершающимся смертью.

Отсюда вытекает разница в характере страха для животных и человека.

Животный страх совпадает с характером страха в природной (животной) части сознания человека, который так же, как и любой примат реагирует на реальную опасность, но страх, проявляющийся в той части сознания, которая дает человеку осознание себя в окружающей среде, делая его уже не только простой динамической составляющей этой среды, но и отчасти ее хозяином и сознательным преобразователем для собственной выгоды, носит иной характер, непосредственно определяющийся отношениями в социуме, в основе которых в свою очередь лежит соотношение природного (животного) и самосознающего компонентов сознания человека, поскольку самосознание присуще только человеку и его сообществам, и оно должно влиять некоторым образом на природную часть сознания и наоборот, тем более что они действуют в мозгу человека совместно, и в этом отношении неразделимы.

Поэтому для самосознания, раз благодаря ему человек способен представлять, проектировать и фантазировать, могут возникать и воображаемые опасности, и страх, связанный с существованием человека не в дикой среде, а в социуме, носит иной характер по сравнению с природным страхом.

То есть кроме преимуществ, которые самосознание дает человеку, оно приносит и множество негативных последствий.

Что же касается непонимания себя любым живым существом, кроме человека как субъекта действия, ставящего перед собой цели, которые не имеют отношения к инстинктивно-рефлекторной сфере жизненной деятельности, делает эти сугубо природные существа вполне довольными существованием в собственной нише жизни по стандартным программам, которые они не понимают и не стремятся сознательно менять. Эти существа не имеют морали, а законы их существования сводятся к сугубо биологическим, в которых господствуют стремления занять наиболее выгодную позицию для питания и размножения, а само их замедленное развитие происходит за счет случайности в виде мутаций в геноме.

Интуитивно эту ситуацию отметил еще в XIX веке датский мыслитель Сёрен Кьеркегор: «Если бы у человека не было вечного сознания, если бы в основе всего лежала лишь некая дикая сила, – сила, что, сплетаясь в темных страстях, порождает всё, от великого до незначительного, если бы за всем была сокрыта бездонная пустота, которую ничем нельзя насытить, чем была бы тогда жизнь, если бы не отчаянием? Если бы всё было так, если бы не было священных уз, соединяющих человечество воедино, если бы одно поколение вырастало вслед за другим, подобно листьям в лесу, если бы одно поколение следовало за другим подобно песням птиц в чаще, если бы человеческий род проходил по свету, не оставляя следа, как корабль, скользящий по воде, или как ветер, мчащийся по пустыне подобно бездумному и бесплодному капризу, если бы вечное забвение всегда жадно подстерегало свою добычу и никакая сила не способна была бы вырвать эту добычу из его когтей, как безутешна и пуста оказалась бы тогда жизнь!» [4, с. 20].

Хотя, конечно, подобная ситуация является сугубо гипотетической, поскольку человеку дано навсегда не только природное сознание, но и самосознание как высшее сознание для их совместного проявления.

Самосознание придает человеку и его сообществам свойство трансформировать определенный хаос, точнее, господство случайности, являющееся причиной медлительности развития остальных живых существ, в ускоренное развитие, которое вызывается уже более упорядоченной, то есть целенаправленной политикой приобретения как человеком, так и его сообществами выгоды в своем существовании.

Таким образом, множество предметов или ситуаций, вызывающих, либо рождающих страх, таких как ненависть соперника, болезни, смерть, устранить, заменить или избежать невозможно, но можно несколько отстраниться от них, хотя сама угроза, предвестником которой является страх, никуда не пропадает.

Поэтому Христос утверждает устами своих апостолов, что истинным способом подобного отстранения является вера в Бога: «Не бойся, только веруй» (Марк 5:36).

 

***

Истоком любви в ее расширенном понимании как дружеских, приязненных отношений индивидов в обществе вне какого-то поиска выгоды в них является как раз инстинктивный поиск выгоды, а он, как правило, находится в кооперации живых существ, объединяющихся в коллективы для того, что с большим успехом выжить в большем числе или добраться до добычи – соответственно стаи рыб, стада травоядных и стаи хищников.

Такого рода сотрудничество предполагает взаимопомощь, а для высших животных и возникновение приязни.

Кроме того, подобная связь и даже тяга к друг другу заложена в генах более-менее развитых живых существ, которые объединяются в семьи ради произведения потомства, в котором они как бы копируют себя и продлевают род.

Отличие человека от прочих живых существ состоит в том, что он в определенной степени осознает свои действия, планируя и корректируя их, а это удается с большим успехом делать в коллективе, в котором поначалу доминирует инстинктивно-животная составляющая сознания, нацеленная на выживание коллектива, своего рода коллективный эгоизм, проявляющий себя в борьбе за выживание с другими сообществами.

С течением времени, с развитием цивилизации в ее собственнических отношениях, главным их которых является рост культуры, подобный эгоизм начинает слабеть. Рост в целом благосостояния и культуры предполагает и рост самосознания человека, в значительной степени замещающего животную составляющую сознания с ее эгоцентризмом.

Знаком этого благотворного для сотрудничества изменения является поиск приятного не только в сношении полов, но и в связях разных людей, имеющих близкие интересы, провоцирующие сопереживание, дружелюбие и бескорыстие.

Отсюда недалеко и до любви, которая имеет в основании наивысшую степень непроизвольной тяги одного человека к другому, отличаясь, помимо этого, от страсти осознанием своих действий.

В частности, любовь к отечеству характерна осознанной жертвенностью ради него, а любовь между полами отличается не только страстностью, но и бескорыстием, а также сходством интересов; если инстинктивная страсть довольно быстро проходит, то в случае сохранения общих интересов сохраняется и желание быть вместе, и наоборот.

Таким образом, любовь как осознанное чувство, а не просто влечение или страсть, появляется с ростом уровня самосознания, который характеризуется такими личностными особенностями, как достоинство и высокая степень альтруизма, противоположными неизменному эгоизму животной составляющей сознания.

Поэтому можно констатировать, что в каждом человеческом сознании индивидуальность, отражающая, в основном, эгоизм животной составляющей сознания соседствует с альтруизмом, лежащем в основе личности каждого человека. И обе эти стороны сознания человека большей частью из-за различия решаемых задач всячески сражаются друг с другом, объединяясь только в критические моменты существования ради выживания. И место каждого человека в социуме определяется, как правило, преобладанием тех или иных свойств индивидуальности и личности, а также их уровнем, который был достигнут соответствующим человеком.

 

***

Если обратиться к отношениям Бога и человека, то можно проследить необходимую и вполне конкретную связь между ними.

Как известно, до сих пор нет ответа, что было до появления Бога, если он, конечно, как-то появился, и почему он вдруг решил создать бытие со всеми его аксессуарами, включая человека.

Как бы то ни было, но бог в нас проявляется сознанием, оживляющим соответствующий протеиновый комплекс, который сразу же попадает в информационные потоки на фоне текущего времени, находясь всегда в гуще событий, испытывая тем самым и страх, и любовь, сопровождаемые соответственно болью, страданиями от жизни и радостью с наслаждением всё от той же жизни.

Поэтому Бог, находясь вне текущего времени, при полном отсутствии где бы то ни было живых существ, включая человека, представляет собой не более чем небытие, но и человек без Бога, приносящего сознание, появиться также не способен. Тем самым они не могут существовать друг от друга. И это существование обеспечивается взаимодействием бесконечного бога с конечным живыми существами.

Любопытно, что Достоевский и Леонтьев уловили, что бог есть и любовь, и страх, правда, разделив эти его свойства, и оказавшись тем самым односторонними. Но их невозможно осуждать, поскольку они не имели понятия о той опоре, которая по необходимости проецирует как любовь, так и страх.

Бог, который есть, в сущности, единое сознание, отнюдь не равнодушен к людям. Напротив, как показано ниже, он, как и любое индивидуальное сознание, отличается активностью, которая в основном реализуется им через каждое живое существо, в том числе и человека в текущем времени.

Поэтому каждый человек, появившийся в качестве венца эволюции, «сконструирован» так, что представляет собой существо индивидуальное, эгоистичное и в определенном отношении своевольное, но, вместе с тем, это существо и общественное, которое не может не согласовывать свои действия с собственным окружением-коллективом в конкурентной среде.

Иначе говоря, изменение и развитие может идти только в сопротивляющейся и часто враждебной среде, вызывая страх и отчаяние перед многочисленными угрозами и бедами, противостоять которым может только сотрудничество, взаимопомощь, крайним выражением которых является любовь.

Таким образом, страх и любовь – неотъемлемые человеческие свойства, источником которых является божественный промысел. Без них человек ничем бы не отличался от животных.

Дело не в том, что надо любить или страшиться Христа, а в том, что сам Бог, присутствующий в качестве сознания каждого человека не может не любить его, потому что он и есть этот человек. Но этот человек, как и все остальные, находится во многом во враждебной среде. Люди вытесняют и уничтожают друг друга ради выживания, а затем и в поисках лучшей жизни, что неизбежно порождает страх перед такой жизнью. И тут Бог сделать ничего не может, поскольку всеобщая любовь означает отказ от изменения, познания и развития, которые всегда протекают в борьбе.

Более того, страх и любовь развивают чувства и ум человека, делая их соответственно тоньше и глубже, а переживания- наиболее разнообразными. И всё это получает Бог, но с соответствующими издержками для человека.

Если перейти к своего рода техническим деталям жизненного процесса, то они оказываются совсем не такими, как представляются не только людям, но и науке.

 

***

Дело в том, что каждый человек находится в потоках информации, общаясь с другими людьми как для обеспечения собственного существования, так и ради его же улучшения, конкурируя с соседями.

Столь противоречивое существование, успешность которого в немалой степени зависит от адекватной оценки поступающей информации, означает проявление перманентной неудовлетворенности как собственным окружением, так и самим собой.

Это провоцирует круговорот событий, с одной стороны угнетающих и раздражающих человека, но вместе с тем приводя его к пониманию того, что без сотрудничества полнокровная жизнь невозможна.

Таковы естественные основы соответственно страха и любви.

Однако всё это находится на поверхности и требует поиска изначального.

Надо полагать, оно таково.

Что требуется Богу как содержащему в себе всё, и вместе с тем в определенной степени контролирующему всё, а также способного чувствовать, думать и действовать через своих носителей для собственного изменения, познания себя и развития?

Очевидно, – обладание той системы в виде мироздания, которая устойчиво функционирует для проявления Бога в изменениях, познании себя и развитии бесконечно через своих агентов, способных предоставить ему такую возможность в форме жизни во всех ее перипетиях, сопровождающихся переживаниями, которые обеспечивают как им, так и Богу «вкус» этой жизни со всей ее горечью и сладостью.

Так как же можно представить проявление Бога, «находящегося» вне времени, а также во времени в живых существах, включая человека, в рамках единого мироздания, которое должно устойчиво функционировать, в нашем понимании, вечно?

Очевидно, для этого требуется обеспечить единство и, вместе с тем, разделенность, а также связность всего сущего.

Более детально это требование рассмотрено, например, в моей работе «Бытие как инфраструктура для живого в текущем времени» [5].

Тем не менее, вкратце изложим основные позиции этого представления.

Единство представляет сам Бог в ипостаси бесконечности вне времени, в которой потенциально есть всё в слитном состоянии, то есть нераздельно.

Разделенность может быть представлено в ипостаси Бога в качестве единого сознания и предметной основы для него вне текущего времени в виде голограммы [6] как проекция Бога-бесконечности вне времени.

Связность в единой системе мироздания Бога-бесконечности вне времени, его ипостаси – Бога–единого сознания и предметной основы вне времени обеспечивается в, так называемом, бытии в текущем времени посредством частиц единого сознания (активное), ассоциированных с соответствующими предметными (вещными) частицами (пассивное) в форме сложного протеинового комплекса, дискретно и циклически воспроизводящегося в виде разнообразных живых существ в рамках определенной среды, окружающей их.

Всё это живое является своего рода агентами Бога-единого сознания, конвертируя своим присутствие воспринимаемую ими информацию (святой дух в христианстве) в текущее время, в котором они также могут избирательно использовать информацию для обеспечения собственного временного существования. В нем они изменяются и развиваются до определенного предела, не теряя связи с Богом-единым сознанием голограммы вследствие основного свойства голограммы– «всё в одном».

Таким образом, картина мироздания на основе голограммы, связывающей все составляющие мироздания информационно, аналогична в определенной степени представлению ее христианством: Бог-отец соответствует непроявленной бесконечности вне времени, потенциально содержащей в себе всё что было, есть и будет; Бог-сын соответствует единому сознанию голограммы как активное, совмещенное в голограмме с предметным (пассивное), содержа в себе в частотной форме то что было и есть; святой дух соответствует пронизывающей всё мироздание информации.

Однако бесконечное функционирование мироздания реализуется только благодаря ассоциации в текущем времени в потоках информации частиц сознания (активное) и предметного (пассивное) в форме живых существ, высшим представителем которых является человек.

 

Библиография

 

1. Достоевский Ф. М. Братья Карамазовы. Ч. 2, кн. 3, 6.

2. Достоевский Ф. М. Записная тетрадь. XXIV.С. 308.

3. Восток, Россия и славянство. Сборник статей К. Н. Леонтьева. Москва. Типо-лит. И. Н. Кушнарева и К. 1885-1886. Т. 2. Страх Божий и любовь к человечеству. С. 264-280.

4. Сёрен Кьеркегор. Страх и трепет. М., «Республика», 1993.

5. Низовцев Ю. М. Бытие как инфраструктура для живого в текущем времени. Журнал «Топос». РФ. 03.02.2026.

6. 1980. David Bohm, Wholeness and the Implicate Order, London: Routledge, ISBN 0-7100-0971-2.