Литературная критика

 

Книге стихов достаточно одних стихов, зачем какие-то изображения? Но вот Уильям Блейк рисовал же для своих книг. Нынешние – фотографируют. Может, в этом есть какой-то недоступный для меня смысл.  Пишу я однако о стихах, исключительно о стихах.

 

Б ыла в старых советских газетах рубрика «Заметки фенолога», где описывалась природа во всех временах её года, так и в книге Ушениной неторопливый, достаточно тихий рассказ начинается летом, чтобы дойти до весны. Как наша погода непостоянна: то среди весны или осени воздух прогреется до летних высот термометра, то среди июля дохнёт холодом чуть ли не ноябрьским, так и в книге распределение стихотворений по частям не всегда безукоризненно.

 

 

Это с очевидной отсылкой к Набокову рассказ о том, как пишутся стихи. Почему «убитое слово», ведь слова у Ушениной явно живые? Ну так это нам явно, а поэту, когда он заканчивает стихотворение, всегда кажется, что оно не соответствует тому платоновскому идеалу, который был явлен, ясно зрим, пока писалось. Такая уж особенность нашего, портящего все нервы ремесла.

 

Ушенина в своих стихах часто допускает перебои ритма, далеко не всегда оправданные.

 

Четверостишия Ушениной балансируют на той грани, где смысл и многообразие смыслов борются друг с другом, создавая так необходимое для поэзии напряжение:

 

 

Иногда кажется, что книгу писали два поэта, один вот эти четверостишия, иногда, впрочем, не выдерживающие размера и захватывающие пятую строку, а другой – всё остальное: окружающее, обрамляющее, оттеняющее.

А нет, есть ещё и третий поэт, написавший поэмы.

Четверостишия – лучшее, что есть в книге, именно они заставляют задуматься о дальнейших путях поэзии Ушениной.

 

В летних стихах книги особенно чувствуется покорность всеприятия, лёгкая скорбь резиньяции. Во всех сезонах явственны сдержанность и достоинство, даже в любовных стихах они не уступают места чему-то истеричному или неприличному. Удобная лирика, она не оцарапает сердце.

Поэзия Ушениной – это слова, ограниченные метром и рифмой.

 

 

Ушенина вспоминает все, какие были лета, осени, зимы, вёсны, и память её не подводит.

 

 

Но от забвения спасает не цифра, но буква, но слово. Цифра может сохранить только мёртвое, а для живого есть только поэзия. Зря Ушенина так не доверяет собственным словам, подставляя им цифровые, фотографические подпорки.

 

 

Вот как преобразились гумилёвские стихи «Мне снилось, мы умерли оба…» Вообще Ушенина очень аккуратно и ненавязчиво работает с аллюзиями, не увлекается литературной игрой. Для совсем уж невнимательных читателей ей пришлось даже написать в предисловии, мол, не сомневайтесь, аллюзии есть, интертекстуальность присутствует. Постмодернизму отдана честь.

 

 

Как тут не вспомнить афоризм, приписываемый Раневской, объясняющий откуда и куда жизнь прыжок.

 

В некоторых стихотворениях явлена странная работа со знаками препинания. Обычно их либо ставят согласно правилам, либо не ставят вообще, но Ушенина решила по-другому:

 

 

Всё это придаёт особый смысл оставшимся запятым.

 

 

Ничего из того, что можно увидеть и запомнить не отбрасывается Ушениной безвозвратно, но во всём находится своё прекрасное, всё попадает в стихи, всё в стихах уместно.

 

Какой-нибудь нелепый и постыдный срыв, чудовищная ошибка, роковая бестактность могли бы придать книге то, чего ей не хватает…

 

Ушенина – поэт, у которого есть шанс… Тьфу! Тьфу! Тьфу! Чтобы не сглазить.