Литературная критика

 

Рецензия на книгу Михаила Войкина «Уходящие сады» (Москва, «Стеклограф», 2026)

 

 

 

Всемогущий Бог первым насадил сад

Френсис Бэкон

 

Сад – огороженное, упорядоченное место, место культуры, в отличие от леса места хаоса и дикости. Сад райский, рай для нас, понятное дело, утраченный… Сад расходящихся тропок, нет, сад расходящихся смыслов, потому что то, в чём только один смысл, никак не может быть предметом поэзии. Даже не сад, сады… Уходящие от нас? Уходящие за горизонт? – не всё ли равно, если то и другое для сада – нарушение границ и гибель.

Я не хотел в подзаголовке употреблять термин «рецензия», но понимаю, что если текст напечатают, то всё равно назовут его рецензией. Так что уж лучше я сам, не перекладывая ответственность на ни в чём неповинного редактора. А так – это всего лишь попытка диалога с автором, диалога на одну из тем, подразумевающихся в книге.

Книга Войкина порождает множество интерпретаций, из которых библейская, ветхозаветная самая очевидная, тут и Ной и Вавилонская башня, но главное сад. Так что когда автор говорит про «небиблейский сюжет», я ему не могу верить. Да и существуют ли вообще «небиблейские сюжеты»?

О каких-то всяких, разных, других, смыслах книги пусть пишут всякие, разные, другие, мне интересны сады и не то, что вокруг, а то, что внутри них.

Войкин чувствует зависимость от своих текстов, а это первый признак поэзии. И никогда не понятно автор пишет соблазнительный текст или текст соблазняет автора.

 

 

То, что растёт на древе познания и в европейской традиции называется яблоками, в отсутствии едоков, просто валится на землю, кому нужна эта падалица, в которой все способы знать добро и зло, в том числе и нечеловеческие способы, предназначенные, например, для дельфинов. Ведь если, по словам Войкина, «дельфин всегда был Богу ближе», то, значит, и для дельфинов есть свой соблазн, свой путь покинуть рай.

 

 

Это Войкин о смерти. У Войкина никогда не поймёшь, где автор, а где текст, где авторский текст, а где чьи-то мысли, всё так колеблется, что в этих стихах становится до крайности неуютно. Ну так ведь те, кто стремиться к уюту, те пусть довольствуются прозой, поэзия не для них.

В саду Войкина Адам и Ева уже не помнят, кто из чьего ребра…

«Сад – это подобие Вселенной, книга, по которой можно «прочесть» Вселенную. Вместе с тем сад – аналог Библии, ибо и сама Вселенная – это как бы материализованная Библия. Вселенная своего рода текст, по которому читается Божественная воля. Но сад – книга особая: она отражает мир только в его доброй и идеальной сущности. Поэтому высшее значение сада – рай, Эдем. Сад можно и должно «читать», и поэтому главное занятие в саду – чтение книг» – писал Дмитрий Лихачёв в книге «Поэзия садов» и добавлял: «Из всех искусств садово-парковое искусство, пожалуй, теснее и постояннее всего связано именно с поэзией». Так что сад Войкина – это не больше и не меньше, чем его поэзия.

 

 

«Восприятие же иконологической системы садов особенно трудно потому, что в садах чаще, чем в других искусствах, давала себя знать скрытая символика, скрытые иконологические схемы», – развивал свои мысли Лихачёв. И тут нелишне будет напомнить, что первым христианским символом была рыба, а в виде голубя изображают Святого Духа.

 

 

Синтаксис у Войкина, не в этом, в других стихах, такой неуверенный, как будто в первый раз после падения Вавилонской башни поэт пытается сопрягать слова в некие достаточно сложные конструкции. Это подкупает своей новизной.

Вавилонская башня, не распадается на обломки, но проваливается сквозь землю, её точным отражением является жерло Ада, уступами которого сходит Данте, созидающий итальянский язык.

Язык Войкина – это язык до, во время и после распада. Так или иначе, он всегда соотносится именно с распадом.

 

 

Вот предельно точное определение деизма. А что такое райский сад в концепции деизма? Не таков ли он запущенный, неухоженный, неузнающий сам себя, как в стихах Войкина?

 

 

Тоже вариант деизма.

 

 

Какие злые и энергичные строчки! Недаром в стихах Войкина появляется Пастернак, и сам садовод, и самый садовый русский поэт 20-го века.

 

 

Это, пожалуй, наиболее точное определение поэзии, которое мне за последнее время случалось читать.

 

 

Гумилёв восхищался точностью и оригинальностью мысли: «И слава пахнет апельсинной коркой», а Мандельштам не знал, как ему сказать, что это опечатка, что «слабо пахнет…» Может, разжигание огня? Хотя, раздевание мне определённо нравится больше.

И разве может быть сад без костров в нём? Хотя бы по осени…

Сад – это единственное, что противостоит буддистской пустоте бытия и небытия, так же как регулярная поэзия противостоит пустоте верлибра. Верлибры нужны поэзии для того, чтобы острее воспринимался регулярный стих. Регулярные стихи у Войкина настолько хороши, что оправдывают верлибры.

Наверное, кроме библейского в книге есть и буддистское влияние, но мне говорить об этом сложно, я к таким дальним звучаниям глух и нем

 

 

Прошли времена, когда основным онтологическим противоречием было противоречие сада и хаоса. Теперь это противоречие сада и пустоты.

Вне сада написание стихов воспринимается как уменьшение поэзии.

Отказ от регулярной поэзии в пользу верлибра – это отказ от сада в пользу пустоты.

 

 

Так завершает Войкин свою книгу. Колючее семечко рано или поздно упадёт на землю, умрёт, прорастёт и так начнётся новый сад.