Творец и Время
Бог есть любовь.
Это неоспоримо. Бог есть любовь. Ибо невозможно творить, черпая из
источника ненависти. И хотя грань меж этими чувствами бывает
весьма тонка – любовь есть семя, и все прочее взращивает из
себя.
Любовь Создателя к человеку не есть, однако, любовь малыша к
котёнку. Тот, Кто замысливает мир, взрослей и сложнее. Тем, Кто
мечется над мрачною бездной, руководит страсть. А посему любовь
Творца к сотворению своему не всегда ровна и логична.
Замысливший во тьме хаоса проект света и любви удивлён и раздражён
равнодушием человека, равно как и его устремленьем вломиться
в святая святых Творца. Бог жаждет любви – но, едва ли,
хочет быть понят во всей грандиозности и смутности своих
намерений. Страстно, одним движением, обрушивает Он на плоскость
равнины величественную башню и смешивает языки возгордившихся
человеков.
И вновь снисходит, дыбы простить и просить любви.
Обнаружив, что человек сызнова устроился по собственному разумению
на земле, а многие и вовсе поклоняются непотребным каменным
истуканам, Создатель предпринимает очередную попытку
договориться. В новом соглашении, этом своеобразном брачном
контракте, в обмен на признанье Себя Единственным и Исключительным,
Творец обещает размножить весьма род Авраама, сделав его
отцом множества народов, и отдать потомству его земли, по
которым тот странствует. Знамением же завета в сей раз Господь
предлагает сделать часть крайней плоти, обрезАть которую
следует у всего мужеского пола (Быт., 17:1-12) – предмет,
предстающий очам человека куда как чаще, нежели радуга <ссылк.сноск href="#1" num="1">.
Любовь Творца горяча. Он жаждет, дабы человек помнил о Нём ежечасно…
Такова Его воля. Бог есть любовь. Бог есть страсть. Бог
есть огонь, мерно возгорающийся и мерно угасающий _ 2. Его любовь
безжалостна и неукротима. Этот пожар настигает человека,
стремясь пожрать окончательно и без остатка. «И вышел огонь от
Господа и пожрал тех двести пятьдесят мужей, которые
принесли курение» (Чис., 16:35).
Не отступает Господь со своей страстной любовью от человека, то
отдавая в рабство, то десятилетьями водя по пустыне; в иное же
время являет невиданные чудеса в виде расступившихся вод моря
или манны небесной. Вот видишь, говорит Он, мои возможности
несопоставимы с подачками каменных истуканов. Договор
обрастает новыми деталями и подробностями. Наконец, Господь
требует от человека того, над чем не властен и сам: он жаждет
повелевать временем – каждый седьмой день человека забирая
себе. Бог как бы ищет ту грань, где раб вновь скажет: довольно!
Он как бы освобождается от принятых на себя обязательств,
делая невозможным исполнение договора другой стороной. Он
упивается собственной властью – дабы похваляться безропотной
любовью человека пред кем-то иным.
«Обратил ли ты внимание твоё на раба Моего Иова? Ибо нет такого, как
он, на земле: человек непорочный, справедливый,
богобоязненный и удаляющийся от зла» (Иов, 1:8), – вопрошает Творец
сатану, когда тот с иными сынами Божьими приходит предстать
перед лицом Господа.
«Разве даром богобоязнен Иов?», – не соглашается с Ним сатана. – «Не
Ты ли кругом оградил его и дом его и всё, что у него? Дело
рук его Ты благословил, и стада его распространяются по
земле; но простри руку Твою и коснись всего, что у него, –
благословит ли он Тебя?» (Иов, 1:9-11).
Мы словно присутствует при втором акте пьесы, начатой в Едемском
саду. Действующие лица – те же. Но вместо строптивых Адама и
Евы – безропотно любящий Творца праведник Иов. Змей-сатана
возвращает Создателя к вечному спору. Ты ведь сказал, что он –
раб. Разве бескорыстна любовь раба? Разве раб волен любить?
Разве может удаляться от зла тот, кто зла не видел? Как
станет свидетельствовать о сладости, не вкусивший от плода?
Мы приглашены на второй акт искушения, где лишние исполнители
удалены, и только двое: хитрый сладкоречивый искуситель и
доверчивая невинная жертва…
Но столь ли наивен и глуп Всемогущий?
Для какой цели среди прочих дерев, приятных на вид и хороших для
пищи, Он насаживает в Едемском Саду дерево, столь ядовитое, что
в тот же день, в который «вкусишь от него, смертью умрешь»
(Быт., 2:16-18)? Для кого взращивает Создатель эти плоды?
Разве нет в Нём понимания того, что всякая преграда существует
единственно для того, чтобы быть одолённой? А объявление
табу – это указание потаённой двери, где укрыта реальность,
коей ранее не смел и предполагать. На самом деле, Создатель
лишь ожидает, когда запрет будет нарушен. Человек должен
сорвать плод и отпасть от Творца. Ему надлежит взломать дверь,
освободив сцену двоим…
Человек должен быть удален – ибо только из удаления, отпав от
Создателя, он по собственной воле может восхвалять сей «хороший
весьма» мир и Творца. Вероятность того, что, обозлившись,
человек, напротив, станет поносить Господа, полагается довольно
ничтожной. За богохульство ему грозят наистрашнейшими
карами, и человек разумный (свидетельства неразумных не
рассматриваются как легитимные) едва ли станет подвергать себя
опасностям понапрасну.
Свобода выбора человека – это некая теоретическая иллюзия. Причем,
иллюзия Творца – но не твари. Человек в этом смысле лишен
обманных надежд относительно собственной самодостаточности и
уверенности в завтрашнем дне. Он понимает: всё его
благополучие – исключительно во власти другого, к кому он может
воззвать лишь в молитве. При этом человек приобретает положение не
только зависимое от Творца, но и как бы постороннее Ему –
поскольку Всемогущий сознает: чистота эксперимента будет
соблюдена единственно в случае, когда восхищение и молитва не
станут исходить от Него же самого, лишь воплотившегося в облике
твари. Именно об искренности восхищения и молитвы постоянно
напоминает Создателю сатана. Поэтому, чтобы иметь подлинное
свидетельство о Себе от человека, Господь посылает ему
тяготы и испытанья _ 3.
Хорошо, пытай его сколько хочешь – но запомни: Мне он нужен живым…
Как согласовать эти бесчеловечные действия с обещаниями Творца о
милости «до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди
Мои» (Втор., 5: 9-10)?
Или противоречий меж словами и деяниями Всевышнего нет? И Он лишь
применяет тактику упреждающего наказания, зная заранее, что
Иов не вынесет ниспосланных ему испытаний? Тем самым,
демонстрируя человеку свою истинную власть над временем, власть над
прошлым согрешившего праведника? Но пусть тогда укажет
Господь, кто способен вынести подобное горе и не поднять голоса
против губителя собственных детей? И почему, напротив, уже
многократно согрешившему Иову Создатель оказывает милость и
дарует столь же многочисленное потомство? Не признает ли тем
самым Всеблагой, что попросту не обладает безукоризненно
тонким и точным инструментом, способным оценивать поступки и
помыслы столь малой в Его масштабах величины как человек? Не
оттого ли и вступает Всевышний в посмертную тяжбу с человеком
на страшном Суде, что в каждом конкретном случае вынужден
перепроверить и подтвердить правомерность прежних решений? А
поскольку договор меж Творцом и рабами Его попросту не
работает как документ прямого и безапелляционного действия – это
дает основания говорить в укоризну праведнику: «Неужели Бог
извращает суд, и Вседержитель превращает правду? Если сыновья
твои согрешили пред Ним, то Он и предал их в руку
беззакония их. Если же ты взыщешь Бога и помолишься Вседержителю, и
если ты чист и прав, то Он ныне же встанет над тобою и
умиротворит жилище правды твоей» (Иов, 8:3-6). В итоге милость
Творца достается не праведному в делах – но, выползавшему на
коленях отпущенье грехов. Зло (как отсутствие и/или отъятие
добра) каким-то непостижимым образом произрастает из желанья
Создателя сделать всё хорошо, и лишь усугубляется
ежесекундной готовностью оперативно подправить то, что хорошо
недостаточно. А потому ожидания и надежды Вседержителя на признание и
бескорыстную любовь человека совершенно беспочвенны и
лишены какой-либо серьёзной перспективы.
Но, может быть, эта любовь, которой добивается от человека Творец,
не так уж Ему и важна? Может быть, по большому счету, не
важен и сам человек? А всё зло, неустроенность и ущербность
мироздания, что столь остро ощущаются на уровне человеческого
бытия – лишь некоторые из вспомогательных частей сложного
механизма, в итоге радующего Создателя Музыкой Сфер? Вернее –
должного радовать. Ибо в стройном хвалебном хоре сыновей
Господних диссонирует голос сатаны, также приходящего
свидетельствовать о мире.
Творец ищет признания. Но важно и лестно Ему мнение исключительно
тех, кто сравним с Ним в своей мощи, кто стоял обок, когда
Создатель вылепливал нелепую фигурку из глины и лобызал,
отдавая ей часть собственного дыханья. Бог жаждет похвалы – но
наиболее желанно Ему одобренье того, кто, может быть, сам
грелся мечтой упорядочить на собственный вкус и лад темноту и
хлад Хаоса.
Человек же – суть тот, кто создан свидетельствовать в пользу одного
либо другого.
«Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания
Вседержителева не отвергай, ибо Он причиняет раны и Сам обвязывает
их; Он поражает, и Его же руки врачуют», – призывает один из
друзей Иова (Иов, 5:17-18).
«Похули Бога и умри» (Иов, 2:9), – говорит ему жена, мать убиенных детей.
По сути, и человек, и его Творец хотят одного – завершения жизни.
Хотя у каждого из двоих этот путь свой. Но если с
устремлениями человеков, самые отчаянные из которых сводят счёты с миром
самостоятельно, всё более или менее ясно: жажда конца
здесь, по большей части, связана с отсутствием света впереди, с
истеричной надеждой хотя бы на последние недолгие слёзы о
себе у края могилы – то с суицидальными мотивами Создателя дело
обстоит несколько иначе. Конечно, человек также идёт порою
на любой риск ради бессмертной славы. (Вспомним при этом не
только разрушителя Герострата, но и легендарного строителя Фаросского Маяка, который, подвергая себя крайней опасности, распорядился высечь собственное имя на гранитных стенах
колосса – рассчитывая, что свидетельство об истинном создателя
откроется через годы, когда обвалится слой штукатурки с
посвящением тогдашнему правителю страны Птолемею _ 4). Но у Творца
жажда признания оказывается, пожалуй, единственным мотивом,
который, как отмечалось, обнаруживается уже в первые дни
творенья, и который вообще открывается (во всяком случае, в той
степени, в коей Господь открывает нам) в его отношениях с
миром и человеком. Всякое же признание, любая оценка события
или образа не может быть окончательной, покуда не оборваны
все возможные связи, способные трансформировать указанные
образы и/или события, либо повлиять на восприятие их сторонними
наблюдателями. Следовательно, как и человек, Создатель не
может не стремиться к окончанью времён, к собственной гибели.
Следует ли, однако, вслед за этим в который раз повторить слова
Заратустры о том, Бог умер?
Конечно, нет. В утверждении Ницше о смерти Создателя нету всей
правды. Безусловно, Творец жив. Он попросту не может устраниться,
покуда существует мироздание, которое есть порождение,
продукт и способ существования его мысли. Пожалуй, нам
позволительно (если позволительно) говорить лишь о правомерности
подобного волеизъявления. По-видимому, Создатель рад бы оставить
свое детище навсегда, поскольку зло, творящееся в мире с
Его молчаливого и бессильного согласия, делает Его
соучастником сих злодеяний. Но как всякий творец, Он хотел бы уйти
вовремя, дабы (и покуда) сумма злодеяний в измысленной Им
действительности не перевесила многократно совокупность всех
добрых дел.
Имевший намерение создать мир, который «хорош весьма», Господь и
завершить миссию желал бы насколько возможно достойно. Поэтому,
прежде чем уйти, Творец предпринимает ещё одну попытку
спасти свой не вполне удавшийся проект.
Низвергнув некогда из Едемского Сада свое творение – теперь
Всевышний опускается на землю, дабы поставить точку в неоконченном,
по нашему мнению, споре с человеком. Сознавая недостаточную
убедительность собственной позиции в очном споре с Иовом (и
предшествовавших тому испытаниях), Создатель намеревается,
прежде всего, оценить реальную степень страданий праведника
и, следовательно, справедливость его претензий к Творцу.
Также Господь предполагает заключить с человеком новый договор,
поскольку неисполнимость прежнего становится всё более
очевидной. Причем, наибольшие проблемы с исполнением предыдущих
договоренностей испытывает Всевышний. Исключительно в связи с
этим, по-видимому, из нового соглашения в части
обязательств Создателя полностью изымается положение о том, что
Всемогущий есть «ревнитель, за вину отцов наказывающий детей до
третьего и четвертого рода, ненавидящих Меня, и творящий
милость до тысячи родов любящим Меня и соблюдающим заповеди Мои»
(Втор., 5: 9-10). Именно это своё обещание, убедившись в
праведности Иова, не в состоянии исполнить Творец – ибо не имея
власти над временем, не может воскресить убиенных детей
мученика. Впрочем, надлежащее исполнение данного пункта договора
Всевышним оспорить желали бы многие – случаи подобные
трагедии Иова весьма многочисленны, да и количественные
обязательства, принятые на себя Создателем, едва ли, подчиняются на
практике правилам математических вычислений. Поэтому в новом
варианте завета человеку предлагается индивидуальное
спасение в царстве Божием либо наказание в преисподней.
В части обязательств человека столь кардинальных перемен, казалось
бы, не происходит – но во многих из них очевидно весьма
существенное смещение акцентов. Одним из наиболее заметных
представляется значительное понижение статуса родственных
отношений в иерархии заповедей Всемогущего _ 5 – что, вероятно, также
имеет прямую связь с отказом Создателя от воздаяния за дела
человека его потомкам.
Во-вторых, Творец практически полностью отказывается от своих
претензий на время жизни человека, провозглашая: «Суббота для
человека, а не человек для субботы» (Мар., 2:27) вместо: «…день
седьмой – суббота Господу, Богу твоему: не делай в оный
никакого дела ни ты, ни сын твой, ни дочь твоя, ни раб твой, ни
рабыня твоя, ни скот твой, ни пришлец, который в жилищах
твоих» (Исх., 20:10).
Но главным нововведением, безусловно, является то, что отныне Творец
намерен оценивать человека и воздавать ему не по делам
(вернее, не исключительно по делам), но – также по помыслам,
сопутствующим деянию либо бездействию _ 6. Вне всякого сомнения,
это непосредственно связано с проблемой искренности слов и
деяний человека, о которой неустанно напоминает Создателю
сатана. То же самое происхождение имеет, по-видимому, и отказ
Творца слышать излишнее славословие в собственный адрес –
принимая лишь молитву искреннюю и краткую: «Отче наш…» _ 7
Не только это, однако, является прямым следствием спора Всемогущего
с Иовом. Ещё прежде заключения нового завета, едва Дух Божий
снисходит на Иисуса при крещении в водах Иордана, Отец
отдаёт Сына, как ранее Иова, в испытание дьяволу. Творец желает
удостовериться в обоснованности претензий к Себе человека.
Он как бы Сам становиться лицом к лицу против змея, говоря:
что ж, испытай и Меня… И так же, как Иов, Создатель готов
принять муку гибели Сына, осужденного на пытку и смерть. И,
словно прокаженный и проклятый праведник, ищет позорного конца
на кресте в компании двух разбойников.
Но самое странное и удивительное – жаждущий смерти подобно Иову,
Творец оказывается не готов ни умереть Сам, ни пережить гибель
возлюбленного Сына. Испытания, которые посылает Он человеку,
оказываются чрезмерны для Создателя. И первое свидетельство
тому – слова Иисуса, громким голосом вопиющего с креста:
«Боже Мой, Боже Мой! для чего Ты Меня оставил?» _ 8.
Поистине же уникальным и неоспоримым доказательством слабости Отца
есть воскрешение Сына Божия из мёртвых на третий день после
казни. Вседержитель, не властный воскресить невинно убиенных
детей Иова, не готов удовлетвориться воздаянием, которым
ранее сам возмещает страданья праведника: не другого сына
Своего зачинает Отец и направляет вновь искупать грехи человеков
– но тот же самый израненный Иисус является спустя время
Фоме и иным ученикам _ 9.
Тем самым, в отношениях человека и Творца впервые определённо и
внятно обозначаются категории временного и вечного. Вечность (а
равно, и вечная жизнь, обещанная человеку) как бы рождается
из протеста Иова, из его сумбурного и неравноправного спора
с Создателем. Отныне Всевышний отчётливо сознаёт, что
прежние взаимоотношения с человеком, основанные на воздаянии либо
наказании еще при жизни _ 10, совершенно несостоятельны (и
прежде всего, – методологически). Поскольку всякое судилище,
устраиваемое по поводу отдельно взятого эпизода жизни не
является вполне объективным, подлежит пересмотру при возникновении
новых обстоятельств и попросту компрометирует Творца,
являющегося в известной мере стороной заинтересованной в извечном
и ежесекундном состязании с сатаной за самую ничтожную хвалу
человека. Суд, поистине объективный и праведный,
состоятелен лишь при условии, что все нити сплетены в окончательный
узор, а ошибочный приговор не может стать более причиною
неоправданных нравственных и физических страданий, тем более –
поводом к свершению человеком новых и более страшных
злодеяний. Поэтому такой суд не может иметь места до окончанья
времен.
Следовательно, если вечности нет, если нет суда окончательного и
беспристрастного – позволено все. Такова логика. К этому
приходит (а вернее – исходит из этого) Достоевский – писатель, чья
идеология во многих важнейших пунктах коренится собственно
в протесте Иова. Ибо именно автор «Преступления и
наказания», быть может, столь же остро, как Иов, сознавал собственную
невиновность в ожидании смертной казни, объявленной именем
помазанника Божия, и, как Иов, вероятно, кричал внутри себя
вечные и неудобные вопросы Создателю. Поэтому Достоевский
говорит не только о «слезинке ребенка», каковой отказывается
оплачивать «высшую гармонию» устроенного Творцом мироздания _ 11,
полагая наказание человека, отнесенное к его детям, деянием
абсолютно безнравственным, а со стороны существа всемогущего
– попросту ужасающим в своих безжалостности и цинизме. Но
также он говорит и о времени. Он говорит о вечности и
бессмертии – о времени как фундаменте мироздания, мере всего
существующего и несуществующего, а не просто длительности меж
двумя пусть даже невероятно значительными событиями. «И был
вечер, и было утро: день один».
«Идея о бессмертии – это сама жизнь, живая жизнь её, окончательная
формула и главный источник истины и правильного сознания для
человечества», – настаивает Достоевский в своем «Дневнике» _ 12.
При утрате же идеи бессмертия «самоубийство… является
совершенной и неизбежной необходимостью для каждого человека,
чуть-чуть поднявшегося в своем уровне над скотами» _ 13.
Вопросы бессмертия и самоубийства здесь увязаны столь же тесно, как
и проблемы ответственности и воздаяния за содеянное _ 14.
Несуществование бессмертия предопределяет невозможность оценки
человека как существа целостного, личности, сотворенной по
образу Вседержителя – но делает его игрушкой в руках Творца,
который и судит его ситуативно, как нашкодившего котенка. В
этом случае человек, получивший при изгнании из Едема
формальную свободу воли, не может, конечно, в должной мере нести
ответственность за собственные прегрешения. От