Комментарий |

Бэтмен Сагайдачный

Начало


КУРЕНИЕ ДЖА

Что-то потрескивает в папиросной бумаге: как самосад с примесью конопли, как самосуд в память о Кара-Даге, и, затянувшись, смотришь на корабли. Вечер позолотил краешек старой марли, и сквозь нее проступают: мачты, мечты, слова – складываются в молитву, в музыку Боба Марли, в бритву, в покрытые пеной – крымские острова. Мокрые валуны правильными кругами расходятся от тебя, брошенного навсегда. Но, кто-то целует в шею и обхватывает ногами и ты выдыхаешь красный осколок льда.

* * * *

Симфония краснеет до ушей, мохнатый тенор плещется в бассейне, дни сплющены, как головы ужей, и греются на солнышке осеннем. Привоз, превозмогающий печаль, под видом реконструкции – кончину, а в небесах потрескалась эмаль и по углам колышет паутину. Твои подвалы окнами на юг, а за щекой – раздвоенное слово, и дни неотличимы от гадюк, шипят и не боятся змеелова. Одесса-мама, и твоих змеят в петлю поймают и забросят в кузов, а я всю жизнь высасываю яд из двух, не заживающих укусов.

* * * *

Вместо щуки и судака – в помощь народу, теперь разводят мессий и пророков, и они вытаптывают всю воду – от лимана и до днепровских порогов. Будто дворник, бубнит спросонья буксир: « Батоптали бут, убирай за бами…», кроет самыми последними и самыми первыми словами, поднимает волну, удаляется. Биру – бир. Водомерки-сыщицы что-то вынюхивая, скользят, шепчутся: «Здесь его нет, и здесь его нет…», и мой поплавок – бирюзовый с головы до пят, относит течением, куда не след.

* * * *

А если ты сверчок – пожизненно обязан – сверкать, как будто молния над вязом, и соответствовать призванью своему: быть словом во плоти, быть новоязом, хитиновым пристанищем в Крыму. Фанерную в занозах тишину, из запятой, из украинской комы, горбатым лобзиком выпиливая дни, ты запиши меня в созвездье насекомых – в котором будут спать тарковские одни. С врагами Рериха я в связях незамечен, на хлипком облачке, на облучке – бессмертием и счастьем, изувечен, покуда дремлет молния в сверчке

* * * *

Отгремели русские глаголы, стихли украинские дожди, лужи в этикетках Кока-Колы, перебрался в Минск Салман Рушди. Мы опять в осаде и опале, на краю одной шестой земли, там, где мы самих себя спасали, вешали, расстреливали, жгли. И с похмелья каялись устало, уходили в землю про запас, Родина о нас совсем не знала, потому и не любила нас. Потому, что хамское, блатное – оказалось ближе и родней, потому, что мы совсем другое называли Родиной своей.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS