Комментарий |

Стихотворения


* * *

Пестель… Дуэль перед смертью кто завещал никому? Верил в Россию? Не верьте! Верил в суму и тюрьму. Верил в вериги стальные, что опускают на дно. То, что нашли остальные, знал он заране – давно. Так отчего безвозмездно в бездну шагнул напрямик? Словно за тьмой бесполезной чуял небесный родник…

Плиты

Асфальт перестилают тут столь часто, что не скрыть зиянье: в раскопах мёртвые встают из тлена тесного изгнанья. Могильный скрежет холодком с прохожими их обвенчает. Они проникли в мир тайком, меж плит, – рыдая за плечами…

Сапоги

Под желтой звездой Люцифера и я охранял пустоту: как бесы, вились офицеры, хрипели сержанты в поту. А в самом низу – рядовые, гноимые, – словно врагу, свои подставлявшие выи блистательному сапогу. Но канули те, и другие, и третьи, которых никто не вспомнит, лишь ветви нагие протянуты к ним, в решето...

Тенишевец

Под аркой сложены дрова, и Лужин-младший, позабытый, старается не быть, едва определённостью прикрытый. Вверху – зияет новый свод, – под аркою приотворённой игра средь огненных высот, в Ночи, ещё не покорённой. И прорастает бездной двор, и зайчик солнечный, моргая, перешатнулся на забор, между теней изнемогая…

* * *

Достоевский. Переулок. Церковь, рынок и метро. Крик его романов, гулок, опрокидывал нутро. Он – базальтовый – неспешный, но выслушивать готов ад незримый и кромешный под исподом облаков. Солнце, медленно сутулясь, опадает в Ночь и тьму. Перекрестье грязных улиц как распятие – ему.

Бормотание

(Сон? нет)

Три, семёрка, единица. То ли вырвана страница, то ли было недосуг написать её, мой друг. Единица, семь и три. Кто сей ангел? Посмотри. Дом с колодцем тесно–скользким. Колокол… Собор Никольский. Единица, три, семёрка. Выцветшая гимнастёрка. Перемарана страница. Тень у двери – князь Голицын? Буквы вспомнить недосуг, – ты неси письмо, синица, белый ангел, мой недуг.

18 января 2005



* * *

Дом Мурузи – в терновом венце, жёлтой пристанью всуе отпетый, там, на Пестеля, в самом конце, заряжает в Ночи пистолеты. Кто соперник? Он здесь или там? Отмеряя шаги до Дворцовой, Дом скрипит, и рассохшим углам вспоминается зыбкое слово. Пламя бездны возвысит его. Слово примет раба Своего.

Воплощение

Я вижу контуры домов, и улиц нервную поверхность. Моя спрессованная кровь в земную канет неизвестность. Я слышу в комнате шаги, и опускаюсь осторожно, а надо мной мои круги звенят пронзительно-тревожно. Вот в этот омут? В этот бред! Лицо роженицы счастливо. в материю, которой нет – тревожно и нетерпеливо.

Крапивница

Что мыслит бабочка лесная, порхая над небытием? Она материя сквозная, не измененная никем. В потоке снов и транформаций (простите варварский язык), она немотствует сознаться, что ощущает Божий лик. Глаза коричневого Бога, полет в недвижной тишине, – неузнавемость потрогай и передай касанье мне.

Вместе

Сталинский логос и сталинский сокол встретились в небе в паренье высоком. Бог был полётом заворожен. Быстрым пилотом глагол просквожен. Вместе упали, вздымая молву – перерастая в густую траву.

Нежный ангел

Ангел снимется со шпиля – улетит, улетит. Значит, мы его забыли – не блестит. Или вестник докричаться не сумел? Люди все куда-то мчатся, в пропасть дел. Осененный допетровской синевой, испарится он неброско над Невой. Отразившись на мгновенье среди плит, ясным саваном забвенья просквозит.

* * *

Памяти Петра Великого

Неосязаемый раскол среди Москвы и Петербурга, – дробления слепящий скол, и – кристаллическая вьюга. Держава разъединена петровской волей сумасшедшей. И то ли вздыблена она, то ли раздавлена – ушедшим.

Поезда восхожденья

Метрополитен уводит вглубь, под колёсами не молкнет тишина, чешуя времен, безмолвье губ – океан спрессован среди сна. Наш вагон – случайный батискаф, вынесут ли души пустоту? Плеск звезды разносится в висках, чудища толкают пустоту. Боже правый, вызволи меня! Скользкий хаос прожитых миров, поезд в фосфорических огнях, рёбра шпал топорщатся вне слов. Скатом электрическим летим, поручни тревожны, словно ртуть. Башни лик зияет на пути, – мы восходим, ввинчиваясь в суть.

Хлеб небесный

Очарованье глаз нездешних – такая осень на дворе. Тепло всевидящих скворешен, слепящих вишен в сентябре. Мой пёс гуляет как по небу, где изумрудная трава. И запах Слова – будто хлеба, – и ароматные слова...

Звезда-слеза

Слезой мерцает вертолет над Ржевкою-Пороховыми. Искра – безмолвие высот, перетекающее в имя. Еще не названный предмет – чье бытие непостижимо. Расчищен небосвод от бед пред ожиданьем пилигрима. А вдруг растает вертолет, или искра, что мнится оку? И ангелы струят полет к предвоплощению пророка.

Книги Борхеса

Окинуть книги взором преходящим – те, что прочитаны, и что предстанут вкруг лестницы, в безмолвье восходящей пред тем, кто сочинял их непрестанно. В любом из взоров – мука и небрежность – мерцают изголовья фолиантов. Но что есть Смерть? Таинственная нежность вознесшихся в безбрежье дуэлянтов. Читателя – восторженного вора, и сочинителя, кто был не первым. Свет на земле – отсрочка приговора укравшему стило у Люцифера.

Фатальоны

В битве с вечностью бездонной мы – потешные полки пешей армии и конной, сфинксы и сибиряки. Батальоны, фатальоны, инфернальные штыки, в синем пламени над Доном закаленные клинки. Инфантерия увязла в глине жёлтой, старой, и станет глиней новой, красной, вспыхивающей от зари. И тщеславие и воля всех живых, и тех, кто мертв, посреди заглавной боли, в городе, что полустёрт. Над Невою сон клубится утонувших в синеве. Обезумевшая птица кличит воина извне. Тусклы вечности глазницы – орудийные жерла. Бесконечности зарница после боя обожгла.

Потрясая копьём

Я понимаю, что пучок собрал в одно любовь и муку, и света яростный зрачок ведёт нерукотворно руку, страницу наискось пиша: – Безволье клятвы не нарушит. – Извне отмечена душа печалью, пепелящей душу. Сей лик облёкся среди нас – не словом, но небесной вязью. Слова кружатся в сей же час, отягощённые боязнью. А миф пронзает тишину, где Время зализало раны. Сгорает Феникс на мосту, над Темзой сумрачной и странной.

Горный путь

Памяти Сирина

Горный – горний! – путь во мгле забвенья Ангелы доверили тебе. – Освещенье, – шепчешь, – помещенье – комнату! – в немеркнущей судьбе. В зазеркалье сфер зеленоватых нет предела комнате твоей. Звёзды проливают, как лампады, млечный свет на зарево теней. Души, вспыхнувшие на страницах, Бабочки в оттаявшей тиши – в горнице играют, как зарницы, перед светом… Встань – и напиши!

Материя

Нити сознания ткутся (быстро скользят челноки), краску впитали галлюци- наций – из чёрной реки. Вот узелок ликованья – лишний на ровной почти ткани, терявшей названье; тая, пропала – в пути. Из ниоткуда стремится снова соткать бытие. Неуследимая птица нити связует во сне.

* * *

Петербургу быть пусту

Невский продан. Быть беде по пророчествам известным. Город плавает нигде – словно остров среди бездны. Вижу – толпы мертвецов устремляются наружу, вместо призрачных дворцов сея голод, страх и стужу. Петр меж них, окровавлен стеклами окна былого, прозревает долгий плен – до пророчества иного.

Просека

Смоленский сумрак нелюдимый – он глубже Ночи, дольше Дня. Зловещий возглас комариный – как откровенье для меня. Здесь почва кажется бездонной. (Болото по-английски – «бог»). Вела судьбу Наполеона Мать тропок русских и дорог. Из затаённого болота взывают мощи и кресты. Там, на развилке, ждут кого-то, страшась пугливой темноты.

Веки веков

Опадают листья гинго близ верфей адмиралтейских, словно прожитая книга, на водах застыв летейских. С отрешённым домом Блока домик Пушкина в Коломне. Корни мыслят о губоком, звёзды гнёзда вьют на кроне. Древо духа первозданно, необъятно и беспечно. Трудно ль увидать Адама, или Еву – в неком встречном? Листья вечностью томимы: звуки – буквы – пилигримы...
Последние публикации: 

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS