Рейтинг публикаций

Вокруг все всех имеют, сверху донизу и снизу доверху. Это и есть демократия и ее жуткие проявления в произведениях современных писателей, беллетристов… (...) Конечно же, этот «народный, милицейско-полицейский эпос», написанный с гоголевской силой, состоялся.

Слуцкий фактически написал энциклопедию советской жизни: нету оттенков её, нюансов, какие бы не вошли в её монументальный свод.

...Обычно я толстые журналы просто перелистываю в библиотеках, иногда вчитываюсь, если попадается на глаза увлекательный материал, но это бывает редко. Тут был другой случай. Путь в санаторий, где я должен был провести часть лета, – длинный, в дороге не трясло, и я прочитал сначала первые две статьи. Потом оказалось, что это интересно, я прочёл ещё две, а затем уже, не отрываясь, познакомился со всем выпуском. Но обо всём по порядку.

На пути восстановления «падшего образа» важнейшую роль играет свобод­ное человеческое усилие, ибо, как говорит преподобный Максим Исповедник, «у человека два крыла, чтобы возлетать к Богу: свобода и благодать». Человек не ограничен эмпирическими условиями земного существования и в своей глубо­чайшей сущности обладает свободной духовностью, располагает свободной волей.

И вот, юбилей новый в совершенно новые времена в обстоятельствах настолько новых, что к старым нет-нет да и потянешься. Потому, да простится мне невинно честолюбивая претензия: этот юбилей (своего-то нет и не будет) почитаю и немного своим, ведь за первую пару десятилетий после прежнего «по теме» кое-что написалось. За что и благодарен Фёдору Михайловичу, с которым пятьдесят лет назад, как оказалось, надолго, тщательно и плодотворно я познакомился.

...кем был Березовский для всего мира? Король интриг, распиаренный олигарх, знаменитый изгнанник. И кем он предстает перед нами (не судом истории, нет – автор далек от любых обвинений) в этом уникальном исследовании? Уникально оно хотя бы уже по той причине, что перед нами удачный синтез двух жанров – умной художественной прозы и смелого нон-фикшн. Но и это еще не все из того, чем задумал удивить нас автор.

Вот и вижу Вас за столом письменным: ни лампы, ни свечи, ни чернильницы, ни бумаги, ну, ничего, словно голая степь перед жутким бураном... Никаких приборов письменных, но как-то Вы пишите, и написанное не улетучивается в какую-то бездну, в каких-то татарских тартарах не пропадает. Как это? Что другое спросите — отвечу, а это не спрашивайте — не знаю, не ведаю. И стула нет — но сидите, да и стола, пожалуй, что нет, а какой-то утёс черно серебрится, и Вы на нём, его не касаясь. Вы в облаке слов, они, словно серафимы-ангелы вокруг Бога, над Вами вокруг да около, внизу и вверху, короче, окутывая, как дым или, скажем, туман, роятся, пчёлы мёд собирают чёрт знает где и всё Вам приносят...

То есть, здесь вам и Смерть автора, по Барту, и «коллективное бессознательное» Юнга в глубинах сказочного эпоса и прочая «грамматология» Деррида. А всего-то читали сказки с фонариком под одеялом!

Орфическая поэзия не размещает человека в ту или иную конкретность: сама эта конкретность помещена в абсолютную ситуацию: жизни и смерти, демонического и божественного, природного и космического. Это не нами придумано.

...Достоевский запросил у Каткова неслыханную для себя плату — по 300 рублей за лист. Раньше тот платил куда меньше. Хотя «богатый» граф Л.Н. Толстой получал — и это хорошо помнил Достоевский — по 500 рублей за лист «Анны Карениной». У Достоевского выбора не было: как и в годы «каторги» у издателя Стелловского, да и у того же Каткова нужно было продавать работу вперед. Ни он, ни любой другой русский писатель XIX века, живший исключительно литературным заработком, на «богатство» рассчитывать не мог.

В «Дневнике литератора» он запускает свои дроны-драконы в петербургские мрачные небеса и даже разводит питомник этих крылатых змеев по месту жительства в районе Александрино, приобщив к этому занятию живущих поблизости приятелей-литераторов.