Рейтинг публикаций

...бюрократизация всех форм труда создает исполнителя, тщательно следующего ритуалу, инструкции. Его поступки (...) не должны нести никаких следов импровизации и индивидуальности. Результатом бюрократизации стал неизмеримо больший объем производства, нежели в персонализированном процессе, и, соответственно, больший полезный коэффициент труда, что привело к невиданному в истории роста благосостояния индустриальных стран.

Влияние фёна учитывалось судьями в качестве смягчающего обстоятельства вплоть до конца средневековья.

Если кто помнит, библиотечка «Эгоиста» открылась в сентябре прошлого года текстом ферганского гуру Шамшада Абдулаева. Вот и снова мы публикуем один из череды его герменевтических этюдов. Привязанности Абдулаева остаются прежними – герметичные, модернистские артефакты; стиль его тоже не претерпел особенных изменений – медленное медитативное течение текстуальной реки. Так тихо, так проникновенно... Так пронзительно и тонко. Возвращайся, возвращайся, пожалуйста, к тому, что ты любишь, сделав круг или не сделав круга. Ибо спасение – в возвращении на круги своя.

Я уповаю на новое сознание, когда человек перестанет кичиться мощью «покорителя природы», устыдится живущего в нем ненасытного хищника, пожирающего все живое, грабителя-транжира недр земных, провозгласившего принцип «после нас хоть потоп», а вдохновится потрясающей, поистине величественной перспективой – пересотворить мир в небывалой красоте и славе. Той, какой она была в дни сотворения, и той, какой может быть в дивных мечтах лучших из лучших людей. (ИКЭДА)

Хренопупие в том, что японцы смеются по-американски, но думают о своём.

...где-то вдали по коридору // воет уже другая женщина // это характерный вой, оказывается...

У каждого из нас есть свой сосед. Этот сосед никогда не разлучается с нами. Он бродит по своей комнате, и через стенку слышны его шаги, посапывание, а по ночам – скрип кровати. Этот сосед – смерть.

Если из меня в будущем ничего не выйдет, то пойду работать газетчиком, т.е. журналистом.

Достоевский выходит на Невский проспект \ (отчего бы ему не пройтись по проспекту?), \ и в глаза ему сеется сумрачный свет \ (отчего бы не сеяться мутному свету?). \ Достоевский привычно бичует порок \ и привычно гоняет метлой мелких бесов, \ видит их имена меж неоновых строк, \ меж колонн и стволов в камуфляжных комбезах. \ Этот город, знакомый кому-то до слёз, \ не оставил сегодня его равнодушным. (...)

Это была интеллектуальная игра, последствия которой не просчитывались до конца ни её главным героем, ни другими участниками, посвящёнными в изначальный замысел.

Захер. Он же Захаров. Настоящий кровожадный монстр в ее паноптикуме, внушающий ужас одним своим внешним обликом, хорошо знакомым по американским второсортным фильмам, где зло зловеще, но редко встречающимся в реальной жизни, двухметровый басоголосый детина, маньяк-избиватель, теневой король школы, повелитель унижения, агрессии и насилия, оставленный в девятом классе, чтобы можно было хоть как-то за ним присматривать, иначе он мог кого-нибудь убить от полного безделья и сознания совершенной бесконтрольности

я сам сделал все, чтобы выжить: бросил винтовку, крадучись пробирался городскими тропинками, прятался в погребе. Но это было вчера. А сколько сотен дней я отстреливался, наступал и отступал, не зная, за что и с кем воюют люди, поставившие меня в строй.