Рейтинг публикаций

стоит пожалуй набраться смелости — подойти и чмокнуть ее в нос.

Во всей этой обстановке борьбы за власть огромную роль играл контроль над средствами массовой информации, газетами и журналами, и важной его составляющей была поддержка интеллигенции. Не останавливаясь на действиях Сталина на других фронтах политической борьбы (так в 33 году было «вычищено» из партии восемьсот тысяч членов), коснусь только взятого им в это время курса на дружбу с интеллигенцией.

На самом деле, если в сухом остатке – текст Кокошко рассказывает о фолклорной практике студентов-первокурсников в селе Бутка Талицкого района Свердловской области (недалеко от родины первого президента России). Но понять, что это как бы это сказать…. Что-то типа non-fiction... практически невозможно. Юлия Кокошко – главный наш уральский самородок, хозяйка малахитовой горы и каменной шкатулки, исполненной и наполненной бриллиантами… Откуда берутся такие чудеса – нам неведомо, к своей поэтике преподавательница старославянского пришла сама, без оглядки на авторитеты, изобрела свой собственный извод метамета как тот самый велосипед, что катит по радуге. У Кокошко танцующий синтаксис и брюссельские кружева со смещённым центром тяжести. Балет каждой фразы выверен и отточен, ритм завораживает. Впервые напечатанная в челябинской газете «Уральская новь», ставшей затем журналом, но привязанности к текстам Кокошко не потерявшей. Чуть позже Кокошко стала любимым автором питерского эстетического подполья, получила премию Андрея Белого и массу восторженных откликов. Один из них, Аркадия Драгомощенко, мы приводим чуть ниже.

Они говорят, но не знают, что у нет ушей, чтобы слышать...

Глубокий, надтреснутый (литр текилы, пол-литра шнапса) голос Фриды Шпац, не Марлен Дитрих и даже не Монро, зажигал где-то у казармы за десять марок беспризорный фонарь и беспризорников, пел про снайпера, который, возможно, кому-то дыру сделает, Муня задумчиво тянул теплое.

Новое имя Засранцу не понравилось. Перебрали ещё несколько имён: «Семёнович, Антарктида, Зелёный, Нехочу, Жесткач». Остановились на фамилии Желябов. Засранец несколько раз произнёс: «Желябов, Желябов, Желябов». Отрицательно замотал головой. «Не пойдёт».

Ну его на хрен – думать вообще! Отказ // мыслетворению – этой страсти – // нас роднит с пейзажем, со сбором касс // с деревьев, с – отчасти – // белками,

Ночью, в темноте, хорошо засыпать, идя в слезах на дно...

Ещё один удар, и запрокинулась голова Единорога, на свёрнутой шее. И тогда Карен бросился к Маловечникову, но тот, резко обернувшись, ожёг Карена хлыстом, оставив один из кривых гвоздей в его груди. Карен попытался вырвать гвоздь из груди, и на это у него ушли последние силы.

За месяц до смерти он прислал мне в Индию последнее письмо. Очень радостное: вышли книги – его и моя. Светлое, зовущее вперед. И заканчивалось: приезжай скорей, мне есть о чем расспросить тебя и рассказать. Где он сейчас? В лимбе, где ждут души с нерешенной участью? Между двумя Николами – Гоголем и Тесло?

Оно за буквы держится губами, Просунув голову в их злое вещество, И быстро пишет на слепой бумаге: Ты думаешь мне, Господи, смешно.

Любовь академиков к стебу понятна. А откуда у вас любовь к академизму?