Посёлка больше не было, но пёс об этом не знал. Он приходил каждое утро, тем же путём, каким ходил всю жизнь — через огород, теперь покрытый гарью, мимо колодца, у которого не осталось сруба, к месту, где когда-то был порог.

 

Порог он находил по запаху. Запах почти выветрился — дожди прошли, и ветер прошёл, и снег ложился и таял, — но в одном углу, под обугленной балкой, ещё держалось что-то от прежней жизни: тепло человеческой руки, въевшееся в дерево за долгие годы. Туда он и ложился. Клал морду на лапы и ждал.

 

Он не понимал, что такое «нет». В его мире вещи либо были близко, либо были далеко. Хозяин был далеко — очень далеко, дальше, чем когда уезжал на станцию, дальше, чем всё, что пёс мог обнюхать или услышать. Но «далеко» всегда означало, что можно дождаться. Он умел ждать. Это было единственное, чему его не учили, — оно было в нём с рождения, как тёплая кровь.

 

Иногда ветер приносил голоса — с дальнего поля, где работали чужие люди в тяжелых машинах. Пёс поднимал голову, и в нём на секунду вспыхивало целое: вот сейчас откроется дверь, которой нет, и выйдет тот, кого нет, и скажет его имя, которое больше некому произнести. Имя ещё жило в нём. Оно было последним домом, который не сгорел.

 

Потом голоса стихали, и он снова опускал морду на лапы.

 

К нему привыкли вороны. Они садились рядом, на остов печи — единственное, что устояло, белая печь посреди чёрного пепелища, нелепая, как вопрос без ответа. Вороны не трогали его, и он не трогал их. Они просто делили одно пустое место, каждый ожидая своего.

 

Однажды он почувствовал, что устал ходить. Лапы стали тяжелее, и дорога через огород сделалась длиннее, чем была. Но он всё равно пошёл — потому что не идти означало бы признать то, чего он признать не умел. Он лёг у порога, которого не было, под балкой, где ещё держалось тепло, и закрыл глаза. Снег начинал падать — медленно, по одной снежинке, как будто кто-то очень бережно укрывал землю.

 

В наступившей тишине казалось, что дом всё ещё стоит. Что нужно только подождать ещё немного. Что дверь вот-вот откроется.

 

И в том, как он ждал, было больше дома, чем в любых уцелевших стенах.