Проза

 

 

 

1

Сплю. Вижу сон. Стою у кромки футбольного поля. Смотрю на команды. Они бегают за мячиком, суетятся, мечутся. Пытаюсь разобрать, какого цвета у них футболки. Но непонятно ничего, так быстро они мечутся. Всё в одну какую-то кашу мешается. Смотрю: кажется, красные с синими играют. А потом как будто жёлтые с зелёными. Непонятно. Тут выходит судья с табличкой. Поднимает, показывает дополнительное время. Пять минут. Сплю и слышу: звонит будильник. Выключаю его, следующий зазвонит через пять минут. Сплю дальше и думаю: какая всё же интересная вещь – сон. Какие интересные ассоциации, какие параллели интересные проводит: под ухом будильник звенит, его выключают, а в это время во сне судья выходит с табличкой и пять минут добавляет. Сплю дальше, смотрю на поле, а сам думаю: и зачем мне будильник нужен был? Всё равно никуда не нужно, с работы уволился. Спал бы себе дальше. До вечера, а потом и до следующего утра. А потом и до субботы, потом до вторника. И до следующей весны спал бы. Смотрю опять на поле. Бегают команды туда-сюда, трибуны гудят, шумят. Смотрю на трибуны – а они пустые.

Проснулся. Ничего не поделать, нужно вставать, идти куда-то нужно. Только куда идти? Как будто и некуда. Сижу, смотрю в одну точку на обоях. Смотрю и думаю: и почему я именно в эту точку смотрю? На обоях столько разных точек, а я на эту смотрю почему-то. Ну делать нечего, нужно куда-то идти. Пошёл на улицу.

Иду по улице. Люди идут куда-то. Рты у всех, как дуга у транспортира. Все идут какие-то одинаковые. Один одинаковее другого. Идёт один, потом второй. Смотрю – а второй на первого похож. Ну почти две капли. Только одна сильнее размазана. Идёт третий. Смотрю – а этот третий на первого ещё больше похож, чем второй. Чудеса какие-то, сумбур. Дальше иду. Девушки идут. Студентки, наверное. Идёт одна – важная, как будто Гегеля на немецком прочитала. Смотрит строго вдаль, на горизонт, почти хмурится. Иду дальше. Смотрю – опять она идёт. Не пойму ничего. Ведь только-только она мимо прошла, а теперь – опять идёт. Я ей говорю:

– Девушка, это вы сейчас тут прошли?

Она смотрит на меня, как будто я у неё денег прошу. Смотрит, глаза вытаращила. Говорю ей:

– Ведь вы только что тут проходили, – и показываю ей, куда она только что пошла.

Она смотрит, смотрит. Я говорю:

– Очень некрасиво вы поступаете. Ведь вы только что тут прошли, а теперь опять здесь же идёте. С толку сбиваете, в замешательство прохожих приводите.

Она говорит:

– Вы обознались. – Отвернулась и пошла дальше.

Странные, думаю, вещи происходят. Выходишь на улицу, идёшь, никого не трогаешь, а тут раз – и человека в замешательство приводят, хотя он о том и не просил. Иду дальше. Подбегает какой-то мужик. Говорит:

– Молодой человек, а зачем это вы к прохожим пристаёте? Останавливаете их, заговариваете, мешаете? Не даёте им двигаться к цели, палки в колёса вставляете – зачем это всё?

Я говорю:

– Ничего я им в колёса не вставляю. У них и колёс-то нет, они ведь пешком ходят. А если я кому-то из них помешал, то за это, конечно, прошу прощения. Но ведь и меня вы поймите: иду, никого не трогаю, а меня вдруг в замешательство приводят.

Он говорит:

– Не разглагольствуйте. Никто вас никуда не приводил, не надо. Я всё видел. Вы куда идёте?

– Никуда, – говорю.

– Ну вот и идите себе дальше. А если будете к прохожим приставать, то я милицию вызову.

Я говорю:

– У нас, кажется, милиции нет. У нас – полиция.

Мужик говорит:

– А будете умничать – я и городового с жандармом вызову. У меня свисток есть. – Достал он из кармана свисток на верёвочке, стоит крутит им у меня перед носом.

Пошёл я дальше. Иду, иду, вдруг слышу – мужик в свисток засвистел. Оборачиваюсь и вижу футбольное поле. Матч закончился, на поле никого нет, трибуны пустые и молчат.

 

2

Потом пошёл дождь.

Вышел на балкон, сел. Делать, думаю, всё равно нечего. Стал считать капли. Но, оказалось, это дело такое, что тут навыки, сноровка нужны. Выделить отдельные капли из всего дождя невооружённым глазом очень трудно. Стал считать капли на стекле. Насчитал четырнадцать, потом надоело. Бросил. Смотрю на улицу. Там люди бегают. Те, что под зонтами, медленнее бегут. Лужи увеличиваются, потемнело как-то, тучи кругом. Смотрю на эти тучи, смотрю. Потом вдруг одна туча отъехала в сторону, и появилось солнце. Сильно так светит, ярко, как будто вот-вот лопнет. А другие тучи подходят к солнцу, но не закрывают его, а как-то огибают и идут дальше. Светит солнце, сильно светит. В голове даже потеплело, даже растаяло что-то. Смотрю на солнце, и так оно светит, что кажется мне, будто сейчас какой-то момент истины случится. Вспомнил, что есть у меня бинокль. Посмотрю, думаю, на солнце одним глазком, вдруг какой-нибудь знак увижу или жизненный ориентир. Знающие люди говорят, что в оптические приборы на солнце смотреть очень опасно и даже вредно. И прибор из строя может выйти к тому же. Ну, думаю, одним глазком посмотрю. Правым. Всё равно он картинку даёт хуже, чем левый. Может, не так вредно будет, как если бы левым. А бинокль – ну и ладно, куплю новый. Достал бинокль, направил в него глаз, потом нашёл солнце.

Потом вдруг всё кругом побелело, засветилось, засияло. Стою посреди какого-то тумана, дыма. Но это как будто и не туман, не дым. Они так не светятся, не сияют. Вдруг появляется из тумана какой-то мужик. Сияет весь, светится ещё ярче, чем всё вокруг. Смотрю на него: волосы белые, сияют; борода, усы белые, сияют. Брови тоже сияют, так что даже лица его не видно почти. А сам он в какой-то накидке. Даже не в накидке, а в одеянии каком-то. И сияет весь, направо и налево. Стоит на месте и смотрит на меня. Смотрю на него, на бороду смотрю, на усы его, на одеяние, на сияние это, – и что-то во всём этом такое, что понимаю: бог. И стало как-то не по себе, неловко как-то. Нужно как будто что-нибудь и сказать, но вот только что? Да и как обратиться? Товарищ, гражданин, господин? А бог грозно так смотрит и говорит:

– Ты что тут делаешь?

– Ничего, – говорю, – не делаю, уважаемый бог. Сам не пойму, как здесь оказался.

Бог говорит:

– То-то же.

И как-то стыдно мне стало, а за что – сам не понимаю. Говорю:

– Уважаемый бог, вы меня извините, пожалуйста. Я в вас раньше не верил, потому что не видел вас никогда, и думал, что вас нет. Но теперь я вижу, что вы есть. Мне этого-то раньше и не хватало.

Бог улыбнулся и говорит:

– Ну и дурак же ты. Ну ладно, людей много, а дураков всё равно больше. Спрашивай.

Я говорю:

– Что же спрашивать?

Бог говорит:

– Можешь один вопрос задать. Отвечу на него.

Стою в тумане этом, думаю. И что тут спросить? Чувствую, что сейчас спрошу какую-то глупость, и ничего не могу поделать. Как будто вся дурь дураков собралась у меня в голове, и сейчас она откроет рот. Всё, думаю, конец мне пришёл, от стыда сейчас на куски разорвёт. И знаю, что уже сформулировался вопрос у меня в голове, но только сам не знаю, что это за вопрос. Будь что будет. Зажмурился и чувствую, что рот открылся.

– Чем вы стираете своё одея...

Вдруг всё вокруг потемнело.

 

Лежу на диване с биноклем в руке. Посмотрел в бинокль. Показывает какую-то бурду. Сломался, значит. Прикрыл левый глаз ладонью. Смотрю только правым. Что-то как будто показывает, но с какими-то помехами. Не окончательно сломался, значит. И в ухе пищит немного, как по телевизору во время профилактических работ. Лежу, левый глаз закрываю, смотрю только правым. Пять минут лежу, десять. Смотрю только правым. Вдруг понимаю, что за десять минут он ещё ни разу не моргнул. Левый шевелит ресницами под ладонью, моргает, а этот – таращится, и всё тут. Попробовал через силу им моргнуть – не получается. Попробовал пальцами натянуть на него веко – получилось. Убрал пальцы – он опять открылся и стал таращиться.

Ну, думаю, что поделать. Может, пройдёт со временем. Время лечит, говорят. Пошёл на кухню, моргая левым глазом. Поставил на плиту чайник.

Стучат в дверь. Открываю. Пришёл Сапогов. Говорит:

– Что, опять на диване лежишь, как тяпка?       

Смотрю на него, говорю:

– Тяпки на диванах не лежат. Их на диваны не кладут.

Сапогов говорит:

– А чего это ты мне подмигиваешь? Это сигнал такой или что? И что это у тебя с глазом? Ты в него молока налил, что ли?

– Ничего, – говорю, – я в него не наливал. Где ты такое видел, чтобы люди себе в глаза молоко наливали?

Он говорит:

– А чего он у тебя такой белый?

Подхожу к зеркалу, смотрю: правый глаз белый, как будто в него молока налили, зрачка нет. Говорю:

– Бога сейчас видел.

Сапогов говорит:

– Какого ещё бога? Где?

Я говорю:

– Какого именно – не уверен. На солнце. Ра, наверное.

Сапогов говорит:

– Ра не существует.

– А кто, – говорю, – существует? Да и не похож он был на Ра, прямо скажем. Голова человеческая была. Хочешь, посмотри сам?

Показываю ему бинокль, потом пальцем на солнце. Сапогов говорит:

– Ну ты и дурак. Ты бы ещё в телескоп на него посмотрел. Голову бы сразу оторвало.

Подходит к биноклю, берёт его, спрашивает:

– Техника-то хоть цела?

– Отделалась лёгким испугом, – говорю.

Сапогов говорит:

– Ну и какой из тебя инженер, если ты так бездумно приборы ломаешь?

Говорю:

– Чем ходить тут и бинокли жалеть, ты мне лучше вот что скажи. Вот оказался ты перед богом, а он тебе разрешает один вопрос задать. Что бы ты спросил?

Сапогов говорит:

– На тебя рельсу с утра уронили?

– Странный, – говорю, – какой-то вопрос. А я вот глупость спросил: чем он стирает свою накидку. Ну, то есть почти спросил.

Сапогов говорит:

– Чем лежать тут, как бревно в лесу, лучше бы занялся чем-нибудь. Скоро мхом обрастёшь, и можно будет использовать тебя в различных туристических мероприятиях и походах. Сразу понятно будет, где север. Очень удобно будет. Прямо очень удобно.

– Не согласен я на такое, – говорю, – чтобы по мне север определяли. Очень не согласен. Я, между прочим, вершина эволюции, венец творения почти что. Не должно с венцами так обращаться, нельзя по вершинам эволюций стороны света определять.

Он говорит:

– Предлагаю тебе одно мероприятие. Не заставляю, но категорически предлагаю. Социализация тебе сейчас не помешает, а то ты как с работы ушёл, так и сидишь в этой пещере. Скоро на животных охотиться будешь, с копьём за ними бегать, из лука по ним стрелять.

– Я, – говорю, – мясо, между прочим, не ем.

– Почему?

– Оно у меня пригорает всё время.

– Ну, – говорит, – ты скоро настолько одичаешь, что сырым его будешь уплетать, и нечему будет пригорать.

– Ну ладно, – говорю, – что там за мероприятие?

– В субботу, – говорит, – в кафе будут быстрые свидания.

– Это как? – спрашиваю.

– Ну ты и скворешник, – говорит, и руки как-то расставил, мол, скворечник показывает. – Стоят, значит, столы. За ними девушки будут сидеть. К ним садится сильная половина человечества, говорят они минут десять, потом сильные половины садятся за другие столики. И так пока все друг с другом не поговорят.

– А после хоровод будет? – спрашиваю. – Странные какие-то мероприятия ты мне предлагаешь. Карусели какие-то. Мне, – говорю, – и так тошно, а ты мне водевили какие-то с чехардой предлагаешь. Да и что мне там сказать? Нечего мне будет сказать.

Сапогов говорит:

– Ну ты и лапоть. Ну можешь ничего не говорить, а просто молчать с умным видом. Сядешь и будешь сидеть возвышенно так, – и физиономию сделал, возвышенный вид, мол, вот так выглядит. – С отрешённым видом сидеть будешь и молчать. За язык тебя там никто тянуть не станет.

– Это, – говорю, – конечно, очень хорошо. За язык людей тянуть не нужно. Это даже какой-то конвенцией запрещено.

– Ага, – говорит, – ты один её и подписал. Только нужно что-то с твоим глазом делать. А то вид у тебя какой-то не очень товарный. Всех людей там распугаешь.

– Ну вот и замечательно, – говорю. – Есть уважительная причина не выходить в свет.

– Придумал, – говорит. – Я тебе повязку на глаз дам, – и достаёт из кармана повязку, на стол положил.

– Чудеса, – говорю. – Неожиданные вещи ты из карманов достаёшь. Просто удивительно.

Сапогов говорит:

– Вот. Так даже загадочней будешь выглядеть. Легенду можешь какую-нибудь придумать: мол, потерял глаз в сражении.

Потом пальцем на повязку показывает:

– Наденешь её, и будешь сидеть там с загадочным видом.

– Итого, – говорю, – сидеть возвышенно, с видом отрешённым и загадочным. Нужно будет отрепетировать.

– Ну тогда, – говорит, – до субботы.

Встал и ушёл.

Подхожу к столу, беру повязку в руки. Покрутил её между пальцев, надел на глаз. Смотрю в зеркало. Да, думаю, очень загадочно. Очень всё это загадочно.

 

3

Говорят, что люди иногда от одиночества лезут на стену. Я этого, прямо скажем, не понимаю. Зачем лазать по стенам, когда можно сесть и культурно читать какую-нибудь книжку. Можно даже толстую. Так ещё культурнее будет. А лазать по стенам – это зачем? Не к лицу вершинам эволюции – лазать по стенам. Это, скорее, удел пауков каких-нибудь, мух. Насекомых различных. А вершине эволюции в случае одиночества лучше всего культурно сидеть и читать книжки. Их же писатели различные не зря писали. Да и опять же – стены и лазание по ним. Это просто странно. Ведь кто-нибудь и войти в этот момент может. А ты в это время на стену лезешь. Просто глупо как-то получится. Да уж, подумает кто-нибудь, вроде как вершина эволюции, а посмотришь на него – и не вершина вовсе, по стенам тут лазает. Плюнет и уйдёт.

 

Подумал я, порассуждал на темы одиночества индивидуального, на темы одиночества в срезе бытия человеческого тоже порассуждал. Посмотрел на носки на полу. Запылились совсем, дырок в них как будто стало больше, хотя не надевал их уже давно. Из окна на другие окна посмотрел. На людей каких-то посмотрел, на кирпичи. На небо посмотрел. Всё на своих местах. Взял повязку, которую мне Сапогов любезно из кармана достал. Надел, посмотрел в зеркало. Не вижу почти ничего. Не на тот глаз надел. Досада невыносимая. Плюнул, бросил повязку на стол. Потом опять взял, надел на правый глаз. Нужно, думаю, по улице в ней пройти, разносить, опробовать.  

Оделся, собрался уходить. Вдруг стучат в дверь. Открываю. Стоит какой-то мужик, улыбается. Один зуб в верхнем ряду – золотой, остальные – обычные. Худой такой, волосы чёрные, блестят как-то, как будто намазаны чем-то. В руках бумажки какие-то.

– Добрый, – говорит, – день, молодой человек. Вы кто?

– Я, – говорю, – тут живу.

– Это, – говорит, – понятно и так. Но вы кто?

– Интересный, – говорю, – вы, конечно, господин. Стучите тут в двери, расспрашиваете всех, кто тут и что, а сами не представились даже.

– Ну это потом. Так кто вы?

– В каком же, – говорю, – это смысле?

– Кто вы по жизни, в потоке бытия и дней недели?

– Ну, – говорю, – по-разному бывает.

Мужик достал карандаш, начал что-то записывать в своих бумажках. Потом говорит:

– Извиняюсь, конечно, но у вас не будет карандаша?

– Нет, – говорю, – это для меня очень маловероятный предмет.

– Ну да ладно, – говорит. – Ничего страшного. Я вам хочу предложить самый простой в мире способ заработка. Вам ведь деньги нужны?

– Ну, – говорю, – смотря зачем.

– Ну так вот. Предлагаю вам сейчас внести в капитал нашей фирмы энную сумму денег. А через неделю получить в десять раз больше. И вам совершенно ничего не нужно будет делать. Можете целую неделю... Вот вы сейчас чем занимались?

– Шнурки, – говорю, – завязывал.

– Ну вот. Можете целую неделю сидеть и завязывать шнурки, а потом бац! – и получить в десять раз больше денег!

– Ну, – говорю, – странные вещи вы предлагаете. Можно в лоб кому-нибудь дать, а потом в десять раз больше получить. А вот то, что вы предлагаете, – это странно как-то. Волшебство какое-то. Да и не хочу я целую неделю завязывать шнурки. Это ни к чему вовсе. От этого и в идиота превратиться можно.

– Какой вы, – говорит, – странный молодой человек. Вам тут фирма предлагает самую простую и выгодную сделку в мире, а вы какую-то ерунду несёте про шнурки.

– А что за фирма?

– У нас ещё нет названия, но мы этим и знамениты.

– Странно, – говорю, – ничего о вас не слышал, хотя вы и говорите, что знамениты.

Мужик говорит:

– Мы считаем, что от названия не зависит успех предприятия. Как корабль назовёшь – всё это не про нас.

– Так он и поплывёт, – говорю. – А ваш, получается, ещё и не отчалил?

Мужик смотрит на меня. Полминуты молчал, думал о чём-то. Потом говорит:

– В общем, вы согласны или нет?

– Нет, – говорю, – я в такие чудеса не верю. Во все прочие тоже не верю.

Мужик говорит:

– Ну да ладно. Если передумаете, то вот. – И протягивает мне какую-то бумажку.

Беру бумажку, смотрю на неё. Ничего не понимаю, белиберда какая-то на ней написана. Спрашиваю:

– А что это? И почему здесь ничего непонятно?

Он говорит:

– Ах да, совсем забыл. Это сведения о нашей фирме и нашем предложении. Её нужно в зеркале читать, – и показывает на бумажку. – В печати что-то поломалось, и вот такая вот оказия произошла. Весь тираж зеркально получился. Извиняюсь, конечно, за такой ляп. Если у вас есть вопросы, то задавайте.

– Вопросов, – говорю, – скорее нет, чем они есть.

– Ну тогда всего доброго!

И мужик убежал вниз по лестнице.

Потом, слышу, бежит обратно. Подбегает, спрашивает:

– А что это у вас с глазом?

– Потерял в бою, – говорю.

– Очень соболезную, – говорит. И побежал обратно по лестнице.

Чудеса, думаю, какие-то. Сделки какие-то странные прямо тебе домой приносят, деньги куда-то вложить предлагают. Я, если не положу в книжку закладку, то потом не могу найти, где остановился. Всё сначала приходится читать. А мне тут ещё какие-то экономические операции предлагают производить. Ну нет, это вы, конечно, не по адресу обратились.

 

Вышел на улицу, пошёл куда-то. Куда глаза глядят, почти что. Иду, никого не трогаю. Вдруг подбегает какой-то мужик. Пьяный. Спрашивает:

– А что это вы, молодой человек, Кутузова тут из себя строите? Не нужно тут из себя Кутузова строить. Никто вас об этом не просил. И вообще ничего не нужно строить. Тут и без вас много всего построено, – и показывает руками на дома вокруг.

– Я, – говорю, – просто по улице иду, без определённых каких-либо целей, и Кутузова из себя не строю. И никого вообще не строю из себя.

Мужик говорит:

– А что тогда у вас с глазом?

– В бою потерял, – говорю.

– В каком таком бою?

– Когда Альпы переходил, – говорю. – Ну или какую-то из близлежащих территорий.

Мужик возмущаться стал. Говорит:

– Какие такие Альпы?! Никогда Кутузов Альпы не переходил! Да что же это творится-то, – мужик начал разводить руками, по сторонам смотреть, – прикидываетесь Кутузовым, Альпы тут переходите среди бела дня, историю коверкаете! Что же это такое?!

– Да говорю же вам, – говорю, – не прикидываюсь я никаким Кутузовым. А за ошибку в историческом факте я, конечно, прошу прощения. У меня с историческими данными всегда плохо было. Очень трудно мне запоминать события, в которых личного участия не принимал. Очень плохо у меня с этим. Как будто, – говорю, – нет у меня в мозгу ни одной клетки, которой было бы это по силам.

Мужик посмотрел на меня. Потом говорит:

– А повязка вам зачем?

– С мной, – говорю, – травма случилась. Ожёг по собственной глупости получил. Скрываю повязкой изъян.

– Так, значит, боя никакого не было, и ничего вы в нём не теряли?

– Нет, – говорю, – не было никакого боя, и ничего в нём не терял.

– И Альпы не переходили?

– Не переходил, – говорю.

– Ну это очень хорошо, – говорит мужик. – Между прочим, позвольте поинтересоваться. Не будет ли у вас мелочи на общественный транспорт? Дело в том, что занесло меня сюда по ошибке, а живу я в другом конце города. Не могу, вот, теперь уехать.

– Не могу вам тут ничем помочь, – говорю.

– Очень жаль, – говорит. И пошёл дальше.

Иду себе дальше. Какой странный, думаю, день получается. Сначала тебе деньги предлагают, а через пять минут – уже просят. Странные дела, очень странные. И улицы какие-то странные, и дома как будто кривые, и дороги под ногами почти скользкие, с пути как будто сбивают, в сторону уводят. Люди идут. Недовольные какие-то, как будто им кто-то рассказал про абсурд бытия, как будто поняли, что существование смысла лишено. Кажется, что всё у них есть – и цели какие-то, и стремления с увлечениями, и дома, и семьи, и машины. А всё равно лица какие-то усталые, напряжённые, недовольные чем-то.

 

Иду дальше. Смотрю: люди у трамвайных путей столпились. Стоят, обсуждают что-то. Слышу разговоры:

– Да, ногу ему трамваем отрезало. То есть не ногу, а ступню. Споткнулся, не успел ногу подобрать.

– Да, скорая приехала, забрала его.

– Живой вроде. Весёлый даже. Врачам анекдоты рассказывал. Смеялись.

Женщины стоят, головами качают. Рядом красная лужа растеклась. Люди обходят её, но всё равно как-то в неё наступают. Хотел тоже аккуратно обойти её, очень так грациозно её перепрыгнуть, но всё равно вляпался. Забрызгал какого-то деда. Он возмущаться стал.

– Ну куда ты прыгаешь, – говорит. – В самую лужу сиганул. Забрызгал всего. Тебе ж не пять лет, чтоб по лужам скакать. Скакать на сцене нужно, а в общественных местах, – говорит, – такие вещи можно просто культурно обойти. Тоже мне, Барышников нашёлся. Скачет он тут. Людей лужами пачкает.

– Извините меня, – говорю. – Прыгнул я, конечно, очень неудачно. Но не со зла я так прыгнул, а по неловкости своей. Подвёл меня глазомер. Животные, так сказать, инстинкты подвели.

Дед говорит:

– Не надо тут про инстинкты. Чтобы лужу обойти – тут много инстиктов не требуется. Тут достаточно уметь ходить аккуратно, под ноги смотреть, по сторонам тоже – чтобы ближнего своего не заляпать.

Дед плюнул и пошёл дальше.

Стою, вытираю кровь. Штаны тру, обувь о траву вытираю. Смотрю: лежит в траве нога. Ну, то есть не нога, а ступня. Смотрю на неё, смотрю. Врачи, думаю, наверное, забыли забрать. Потерпевшему помощь оказали, а вот про конечность забыли. Подошёл, поднял ногу. Смотрю на неё. Нога как нога, нормальная нога. Все пальцы на месте, изъянов никаких не наблюдаю. Только видно, что хозяин ногти на ней уже давно не стриг. А в целом – нормальная нога, ступать на неё ещё и ступать. Стою дальше, смотрю на ногу и думаю. Нужно, наверное, отвезти её в больницу. Пропадёт ведь, думаю, нога. А так ведь и пришить обратно могут. А если не получится, то может послужить на благо науки какой-нибудь. Могут и в каких-нибудь экспериментах её задействовать, если пришить не получится. Для различных научных исследований может сгодиться. Не пропадать же материалу. А если и науке нога не пригодится, то, на худой конец, можно её в банку положить, специальным раствором залить, в кунсткамере какой-нибудь потом показывать интересующимся людям. Вот, мол, как выглядит отрезанная трамваем нога. Ступня, то есть. Смотрю на ногу и вспоминаю, где ближайшая больница. Наверняка, думаю, пострадавшего туда повезли. Вспомнил ближайшую больницу. Идти пешком – долго, нужно, думаю, на трамвае ехать.

Пошёл, сел в трамвай. Держу ногу в руках, положить некуда. Люди косятся, на ногу смотрят, а потом отворачиваются. Старушка какая-то смотрит и смотрит на меня, потом на ногу посмотрела. Потом говорит:

– Да-а, много я в трамваях всего видела, но такое – в первый раз. И собак перевозят, и котов, и самовары с мебелью. Недавно видела, как корову провозили, а у неё роды прямо в вагоне начались. На конечной остановке отелилась. Всё это видела, но вот такое, – и кивает на ногу, – такое впервые. Вот чтобы отрезанные ноги в трамваях перевозили – такого ещё не видела. 

– Прошу, – говорю, – прощения за столь неприятный взору вид. Я вас, конечно, понимаю. Отрезанные конечности взор не ласкают вовсе, а наоборот. Это я понимаю, конечно. Только вот некуда мне положить �