Онтологические прогулки

а также  Софья Левакова, Алексей Шутов и Ноа Шикльгрубер

Это была просто шутка, ничего больше — шутка,
порывающая с серьезностью учебника (Марсель Дюшан).

I

Никогда не представляйте!

Настало время покончить с тиранией представления в самом широком смысле этого термина. Хотя постойте — не будем торопиться! Для начала [все-таки] представьте себе, как Платон переселяется в США. Что стряслось с политикой? Что не так с философией? Мы утратили способность представлять что-либо, кроме нашей представленности другими. Сартр был не прав: существование не может быть сведено к выбору как некоему краеугольному камню — желание подлинного выбора реакционно. Мы видели камни, но никогда их не выбирали. Выбор был сделан за нас профессором Делёзом: камни всегда были белыми^[1]. Мы были камнями, летящими в лицо закона. Мы были камнями, застрявшими в почках порядка. Мы были надгробным камнем над истлевшим телом морали. А чем в это время занимались вы? Представляли.

Представление контрреволюционно. Платон и государство. Онлайн-голосование. Репрезентация как смертельная болезнь демократии. Недосягаемость идеи выродилась в структурную нехватку. Фитнес, здоровое питание. Мы кидаем камень в найденное вами счастье. Мы топчем ваше накаченное тело без органов, потому что вам все равно. Вы нас даже не представляете. Derridance как теоретическая практика радикального непредставления: деконструкция деконструкции стала смешна сама себе. Смейтесь — не представляйте! Нормально? Уже слишком много авторов умерло, структурируя отсутствие структуры (но мы не знаем никого, кто бы умер, деконструируя деконструкцию [кроме несчастной студентки демиурга Д.^[2]]). От смеха — к воображению, а значит — к реальности. Воображение — вот единственная власть, которую мы приемлем.

Жижек заблуждается. Мы считаем, что он ни глокален, ни сингуниверсален^[3]. Реальность – это все. Ее не надо представлять. Убей жижека-в-себе. Допустим, Делёз и Гваттари знали толк в реальности, но даже они ошибались, поддерживая буржуазных студентов и принуждая безумцев таскать камни. Вы спросите: кто же был прав? Пьер Паоло Пазолини: «Убил. Ел. Дрожу от радости»^[4]. Только не вздумайте представить себе, что мы намерены отказаться от структур и прочих анахронизмов. Наше намерение иное: сделать модель орудием пыток. Мы не против постмодернистского марксизма — мы не приемлем симулятивного словенского коммунизма. Хотя бы поэтому стоит заниматься экспроприацией смыслов. Отбирайте у Философа: экспроприируйте у экспроприатора! Цитата: «Можете себе представить что-либо ужаснее, чем обычные школьники, которым дают «Логику» Гегеля? Я бы хотел жить в обществе, где люди будут преследоваться не политической полицией, а текстами, которые они не могут понять». В свою очередь, мы предпочли бы жить в обществе, где никто и никогда не поймет Философа, пока он не наденет полицейскую форму (кроме Брата — big brother’s watching you, Zizek)^[5].

[интерлюдия’ // о теории и практике]

Вы, наверное, спросите: что же не так со словенской философией и словесным коммунизмом? Вы действительно хотите знать ответ? Мы готовы его предоставить:

Сон(м)

Ты ругаешь страну, хотя еще так молод,
А в руках айфон и кофе, а не серп и молот.

Трагедия в одном действии

Действующие лица

Действие происходит в подъезде элитного жилого комплекса в центре Любляны с видом на реку. — Четыре года назад.

Действие первое [и единственное]

Мальчики и девочка с огромными клетчатыми сумками топчутся у винтовой лестницы, ведущей на мансарду, где живет Философ? «Мансарда, мезонин, флигель, антресоли, чердак — я все это путаю и разницы никакой не вижу», — говорит Веничка. Вы спросите, откуда он тут взялся? Не представляем. На лестнице лежит белый Кот в маске пса и поет песню. За окном идет снег.

М а л ь ч и к - 1. (обращается к коту) Экскузе-мяу. Вы не подскажете, где здесь живет Философ?
К о т. (зевает и приподнимает маску) А вы собственно кто, откуда и по какому вопросу?
М а л ь ч и к - 2. (застенчиво) Мы студенты из России. Приехали причаститься мессианским знанием, льющимся из уст блаженного страстотерпца.
Д е в о ч к а. (экзальтированно) Да! (в сторону) И не только из уст…
К о т. (обводит глазами троицу) Славянофилы, что ли?
М а л ь ч и к - 1. (обиженно) Позвольте…
К о т. (раздраженно) Пошли отсюда к ебени матери!
М а л ь ч и к - 2. Но мы ведь издалека…
К о т. (агрессивно пародирует известного персонажа) Я вашего брата хорошо знаю. Сначала у знакомых, потом посуду мыть или грузчиком в магазине, квартирку снимете — и приехали. А там – куда кривая американской мечты выведет.
Д е в о ч к а. Зря Вы так, мы Родину любим.
К о т. Я же говорю — патриоты! Русская идея, Достоевский, держава… А где ваша Родина, дети? Сдал Горбачёв вашу Родину американцам, чтобы тусоваться красиво. А теперь ваша Родина две войны и Крым просрала (зачеркнуто)! Русских людей в Прибалтике сдала, сербов на Балканах сдала… Родина… Сегодня Родина там, где задница в тепле, и вы лучше меня это знаете. За тем и приехали.
М а л ь ч и к - 1. Я думаю…
К о т. (перебивает) Думать меньше надо, а воображать больше. Не в России теперь.
М а л ь ч и к - 2. Вы ведь тоже славянин! (неуверенно) Брат!
К о т. (встал, собрался уходить) Не брат ты мне, а гнида! Я белый арийский кот, как и два моих брата. По паспорту — словенец, гражданин Евросоюза.
Д е в о ч к а. (торжественно) Товарищ!
К о т. Тамбовский волк тебе товарищ, курва. (устал, орет в сторону двери наверху и после куда-то уходит) Фило-соф! Фило-соф! К тебе опять эти беженцы-коммунисты приперлись…

Слышно как десять минут открываются всевозможные замки на титановой двери. Потом с испуганным лицом выглядывает бородатый Ф и л о с о ф. В одной руке держит двустволку. В другой — чебурек с сыром, помидорами и чесноком.

Ф и л о с о ф. (с акцентом кота) Вы кто такие? Я вас не звал! (швыряет в непрошеных гостей окровавленный томатом чебурек и добавляет) Идите на хуй!
М а л ь ч и к - 1. Уважаемый! Господин! Философ! Мы прибыли к вам по линии коминтерна. Мы вам верим и хотим познать истину. Мы хотим узнать у вас все, что хотели спросить у Берарди, когда пребывали в депрессии. Но спросили у Дугина и перестали бояться.
Ф и л о с о ф. (в усы, глядя в потолок) Господи, для чего ты оставил меня? (в громкоговоритель) Как вы сюда прошли мимо охраны, сукины дети?
Д е в о ч к а. (кокетливо) Мы убили Владимира Сорокина и зашли через его тело. (прибавила) No limits, no control.
М а л ь ч и к - 2. (цитирует Философа) Нет ничего подспудно «фашистского» в этих строках — наивысший парадокс политической динамики заключается в том, что Господину необходимо выталкивать индивидов из болота их инерции и заставлять их превзойти себя, сражаясь за свободу. Чего нам не хватает сегодня, так это левой Тэтчер: лидера, который повторил бы радикальный жест Тэтчер в противоположном направлении и преобразил все поле допущений, разделяемых сегодняшней политической элитой, к каким бы направлениям она ни принадлежала.
М а л ь ч и к - 1. Мессия, прими же нас и восстань! Раскрой глаза и поведи за собой!
Ф и л о с о ф. (в истерике, сбиваясь и путая название защитников порядка с именем некогда левого турецкого писателя, кричит) Орха-на! Орха-на!
К о т. (в стиле Чеширского собрата — из ниоткуда и в никуда, потому что настоящее имя ему — Ничто) Мы не сумасшедшие, просто наша реальность отличается от твоей.

Философ тем временем захлопывает бронированную дверь — сначала закрывается один замок, потом второй, третий and so on, and so on — и вызывает полицию. Затем бежит проверить сейф, в котором лежит его интеллектуальная собственность. Видит, что все на месте, садится за стол из слоновой кости и продолжает работать над очередным поп-философским бестселлером. На стене висит икона — Троица смотрит на Философа — кто-то моргает, кто-то улыбается. Фоном звучит песня группы Cure — Boys Dont’t Cry.

Занавес…

ВЫВОД: Мы считаем, что единственная адекватная стратегия борьбы со «словенским коммунизмом» была разработана Теодором Качински. Пожалуйста, дорогой Славой, напиши Теду первым (во избежание недоразумений)!

II

То, что прежде не вполне верно понималось под «коммунизмом», никогда не соответствовало и не могло соответствовать никакой действительности: коммунизм — это не состояние, а процесс. Стало быть, речь должна идти о «коммунизации» (или, на шизоаналитический манер — становлении-коммунистом). Застолбленное место на [датской] земле всегда оставалось печальным недоразумением. Никакое царство справедливости не маячит на горизонте. Мудрость хоррор-фильмов: не думайте, что вы в безопасности! Прекаризуйте себя! Откажитесь от гарантий! Перестаньте надеяться (а значит — представлять), конструируйте динамическую реальность обобществления — не ждите конца [каких угодно историй], не начинайте с начала [истощение (все уже было) = восполнение (ничего еще не было): эти позиции представляют собой тезис и антитезис беспощадно непродуктивного синтеза (чего-нибудь все-таки не было) — и вот вы и сами не замечаете, как встраиваетесь в парадигму «Arbeit Macht Frei» (формула, суммирующая все достижения онтологии дефицита от Гегеля до Жижека) и бесконечно надеетесь на достижение «финального освобождения», на постижение «абсолютной истины» и прочих невменяемо идеалистических фикций); о(т)странитесь от репрессивной диалектики, наращивайте виртуальное качество (выражаясь языком профессора Делёза), смело откройтесь внешнему и никогда не бойтесь быть смешными: смех освобождает]!

[интерлюдия’’ // об «освобождающей работе»]

Здесь встанут стройки стенами.
Гудками, пар, сипи.
Мы в сотню солнц мартенами
Воспламеним Сибирь.

В. Маяковский

И послышался голос, который вещал: «Поздно ложишься спать на кровать, а завтра опять на работу вставать». Откуда донёсся сей голос? Из Архангельска! Вот место, куда не ступала нога бобаблэка. Агамбен ошибается: парадигма современности – не концлагерь. Речь, скорее, должна идти об архангельском заводе по производству «тупой работы» для всех и каждого.

Концепт тупой работы, впервые введенный в академический дискурс шестью ныне почившими членами исследовательской группы департамента социологии и философии «Нового болгарского университета»^[6], был дополнен и развит известным российским социологом труда Пахомовым С.И. Он пишет о том, что «пульсация люминесцентной гнилой кишки, служащей для отвода шлаков и отстоев с территории завода, задает ритм труда и определяет тот способ производства и существования, которому подчиняются люди и машины, трудящиеся бок о бок. Любой разрыв, западание, приостановка в изгибах гофрированного туловища каскадно передается всем остальным элементам хрупкой экосистемы. Проведенные с 2010 по 2012 гг. панельные исследования показали, что сбой наиболее деструктивен по своим последствиям для мартеновских печей. В дестабилизированном состоянии они – динамическое целое с человекообразным пролетариатом – способны спонтанно подвергать плавлению эпидермис, волосяной покров, роговую оболочку глаз и выпирающие наружу из тела куски простаты органических операторов. Следует отметить, что оплавиться могут не только органические части, но и отдельные детали самой печи (явление, именуемое в социологии печей «аутоферрофагией»).

Сбои разрушают гармоническую архитектонику дурманящего гудения и рокота машин, созвучных невнятному бормотанию ртов. Подорванный изнутри гомеостаз вырождается в пароксический диссонанс криков оплавленной плоти, лязга металла, громкой обсценной речи, струящихся пота и сажи, порождая эмерджентный аффект самосознания в масштабах всей системы производства. Таким образом, непроблематизируемая тупая работа, служившая одновременно условием и основным продуктом сталелитейного производства, становится источником дискомфорта и объектом тематизации для машин и людей благодаря дисфункции кишки и, как следствие, всей системы» ^[7].

Тупая работа, лишающая всякого смысла существование человека и машины, и наделяющая его конечным и абсолютным смыслом, предстает в этот момент перед нами столь же ясно и отчетливо, как солнце и смерть. Ясное осознание тупой работы или, что то же самое, её внезапное исчезновение, вынуждает в панике вопрошать: Что же с нами будет дальше?! Что с нами будет? «Ослепленные сознательным отношением к труду большинство из нас боятся безработицы и полной автоматизации: мы низко павшие, подлые обезьяны»^[8].

III

Мы уже достаточно много слышали о спекулятивной интервенции (вы все еще представляете себе, что это такое? Мы уже не представляем), но ни одно существо в здравом уме и словом не обмолвилось об альтернативной «зоограмматологии» (зоонтологической грамматике). Мы лишь набросаем ее контуры для того, чтобы прояснить ключевые положения зоонтологии, о которых мы скажем несколько ниже: в рамках зоограмматологии представление является предикатом, тогда как воля — субъектом. Задача данной дисциплины заключается в том, чтобы свести представление к допредикативному уровню, de facto утопить его, лингвистически дисквалифицировать и заменить воображением^[9], которое и является тем предикатом, в котором нуждается субъект — воля как воля-быть-против.

«Мир переполнен: все может случиться» — это заявление Джона Кейджа могло бы стать истинным лозунгом зоонтологии как радикальной онтологии избытка. В свое время Кейдж активно развивал музыкальную форму, обозначаемую не иначе, как «musicircus». Для многих американский авангардист — всего лишь скандальный чудак, производивший неудобоваримую арт-продукцию, при этом все как один согласятся с тем, что [было бы сущим трюизмом констатировать:] американский «изобретатель» знал толк в экспериментировании. Мы считаем себя идейными последователями великого американца. Во многом поэтому форма философствования, которую мы предлагаем, может [и должна] быть обозначена [и осмыслена] как «philosircus». Философский цирк — это похвала смеху. Праздник, который всегда с тобой: достаточно выйти за пределы университетского склепа.

Зоонтология — философское учение, отсылающее к специфически животным мотивам: мы предлагаем основывать эту [воображаемую] дисциплину на идее «троекотия». Как мы знаем из истории философии ХХ века, многие и многие теоретики любили заводить дома всяких четверолапых существ, например котов. Нам представляются показательными имена некоторых из них: кот Сартра — НИЧТО, кот Деррида — ЛОГОС, кот Фуко — БЕЗУМИЕ. Наше решение таково: превратить эти три имени в отправные точки для построения Теории. Мы могли бы говорить о тезисах (логос), антитезисах (ничто) и синтезах (безумие), однако коты ничего не смыслят в диалектике и плевать хотели на своего [воображаемого] господина. Поэтому мы предлагаем иную стратегию.

Кот по имени Ничто — другое имя инстанции дефицита. Этот кот связан с неизбежным ограничением продуктивности воображения — он является своего рода «персонифицированным» риском неизбежного самоослабления живой системы посредством генерирования надежды и страха, а это вторичные, «слишком экзистенциальные» аффекты. Кот по имени Логос мечтательно созерцает agathon, который статично свисает с абстрактных небес. Именно поэтому необходимо убрать Логос в скобки [совершить операцию зоонтологического эпохе]. Два этих кота на деле слишком «доместифицированы». Тогда как ведущую производительную роль играет третий кот — Безумие. Именно он является своеобразным «тотемным животным» зоонтологии.

Необходимо прояснить нашу позицию. Речь не идет о каких-либо формах иррационализма. Отказ от разума реакционен по своей сути. Однако необходимо заметить, что слепая точка рациональности — это сама рациональность. В этом контексте уместно ввести разделение слабой и сильной рациональности. Первый тип намертво связан путами здравого смысла, в нем нет ничего зоологического. Мудрость животных на стороне второго типа: сильная рациональность — это рациональность, способная позволить себе быть иррациональной в самой себе, включить в себя множественность не всегда совозможных альтернатив. Это sui generis метарационалистическая позиция. Безумие как энтузиазм перехода к метарациональности, единственно способной помыслить сложное [complexity] в качестве такового.

Здесь необходимо сказать еще пару слов о том, почему мы критически относимся к словенской философии. Всем известно, что коты не в ладах с собаками. Так вот: Жижек — последняя собака среди нас: «В выборе между собаками и кошками я предпочту собак. Коты ленивы, они играют, раздражают тебя, они лицемерны. Собаки повинуются приказам и работают на меня. Даже если они выглядят грустными, коты притворяются, потому что коты злые. Я безжалостен к котам. <…> …Собака больше заслуживает обложки журнала Time»^[10]. Вот она — американская мечта словенского пса: попасть на обложку Time. Но дело, заметим, в том, что это слишком «каналитическая» (мы проясним этот термин ниже) точка зрения: котам плевать на журналы.

Впрочем, по-настоящему важно то, что мы имеем дело с зоной зоо-конфликта: речь идет о таких акторах, как коты и собаки, минуя принцип «человеческой исключительности». Пчеловеческое, слишком пчеловеческое — достаточно вписать в нужное место букву «п», чтобы настал полный конец былой гуманистической гордости. Однако здесь есть важный онтологический момент. Паскалио Гиленегри [без злого умысла] замечает: «Поскольку человек умеет различать реальный мир и воображаемую, или вымышленную, «реальность», перемены и инновации не выходят за пределы человеческих возможностей»^[11]. Это кажется верным, �