«ИНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ» человека

1. Постановка проблемы
Метафора «иная реальность» – это, в сущности, отсылка к платоновскому принципу иного, которое сам Платон называл «пятым родом бытия», обусловливающего бесконечное разнообразие форм его существования. Хотя у Платона иное (θατέρου φύσις) поставлено в ряду таких категорий, как бытие, покой, движение и тождество [5], его «нумерация» явно соотносится и с учением Эмпедокла о четверице природных стихий, включавшей воду, землю, воздух и огонь, которые соединялись Эротом (дружественностью) и разъединялись богиней раздора Эридой. В современной натурфилософии эти четыре стихии можно было бы назвать энергией, веществом, информацией и системой отношений как основными характеристиками физической реальности, с присущей ей силами притяжения и отталкивания. Физическая, биологическая, а также индивидуальная реальность безусловно, присущи и бытию человека в качестве таких его свойств, как телесность, воля, чувственность и способность мышления (интеллект), без которых была бы невозможной и социальная реальность. Это то, что в советском марксизме традиционно называлось уровнями организации материи. Но сверх того, бытию человека свойственно и нечто иное (пятое), поэтому метафора «иная реальность», на мой взгляд, вполне уместна в постановке вопроса о формах существования Я-бытия человека.
Конечно, реальность, в которой и которой живет человек (точнее, пребывает его Я-бытие), можно было бы условно назвать «виртуальной», что часто и делается, однако, во-первых, сам термин «виртуальный» за последние десятилетия приобрел столько разных, подчас прямо противоположных (например, возможное и невозможное) или технических значений (например, для характеристики компьютерных систем), что в данном случае я бы воздержался от использования такого определения. Во-вторых, словосочетание «виртуальная реальность» – это чистой воды оксюморон, буквально «нереальная реальность», т. е. нонсенс, абсурд, нелепица. На мой взгляд, можно заниматься технологиями компьютерного моделирования виртуальной реальности, а также изучать характеристики ее восприятия человеком, но пытаться анализировать объективную природу, формы, функции и значимость того, чего нет, по меньшей мере было бы странно.
Впрочем, представления о реальности и даже первичности небытия [8] (меонизм или нигитология как альтернатива онтологии), которые разделяли и разделяют множество людей как в древности, так и сегодня, тоже, как говорится, «имеют право на существование». Однако меонизм – это лишь одна из сторон в давнем споре о бытии. Этот спор – своего рода пятая онтологическая антиномия, которая формально-логически не разрешима, как и четыре космологические антиномии чистого разума у Канта. Именно с осознания и формулировки этой «пятой антиномии», когда в системе философских категорий появляются предельно широкие понятия бытия и небытия и, соответственно, разные варианты их диалектики, наступает зрелость философии.
Недаром Гегель отсчитывал историю «настоящей» философии с Парменида, который как раз и ввел в оборот понятия ὄντος и τὸ μέ ὄν (др. греч. бытие и небытие) и сформулировал принцип «Бытие есть, небытия нет». Конечно, Гегель не мог не знать, что в Древней Греции были мыслители не менее значительные, жившие ранее Парменида (например, Фалес и Пифагор). Гегелю даже пришлось – в угоду своей диалектической схеме истории философии – называть имя «отца диалектики» Гераклита, утверждавшего, что всё существует и не существует одновременно, уже после Парменида, хотя Гераклит был старше Парменида лет на 70, а то и более.
Кроме того, известный европоцентризм Гегеля, которым страдают некоторые профессиональные философы Запада и по сей день, не позволил ему по достоинству оценить древних индийских и китайских мыслителей. А ведь и в древнекитайской, и древнеиндийской философии одновременно с Гераклитом и Парменидом были выработаны понятия, которые по своему содержанию, в сущности, инвариантны парменидовскому бытию и небытию (отличия сугубо языковые и эстетические), – У-цзи и Тай-цзи, Дао (причем, двойственное – пустое и поименованное), Брахман как единство неиссякаемого безличностного бытия/небытия и Атмана как личностного бытия [6.7], Абхава – уже наступившее небытие, т. е. прошлое, и еще не проявленное небытие как потенциальное будущее [1]. Об истории русской философской мысли на Западе речь и вовсе никогда не шла, хотя в русском языке (в этой единственно подлинно русской философии) всегда существовали слова и, соответственно, понятия «бытие» и «небытие» и почти забытое слово «бытиё», которым еще в начале XIX в. обозначалось личностное бытие (моё бытие).
На мой взгляд, бытие вообще немыслимо вне или без небытия. Как всякое ничто стремится стать хоть чем-то, так и небытие – бытием. Небытие – это не то, что положено рядом с бытием (или какая-то «прореха» на нем), а то, что как бы растворено в нем или даже включает его в себя. Небытие есть в каждой точке и в каждом мгновении бытия, которые, как и само бытие, не имеют пространственных и временных определений, кроме координат в какой-то замкнутой системе. Неслучайно в геометрии точку называют мнимой величиной. То же самое можно сказать и о мгновении: у него нет длительности. Да и само «вечное настоящее» как бы «зажато» между прошлым, которого уже нет, и будущим, которого еще нет, «по идее» (точнее, по законам формальной логики) также должно быть названо небытием. Но это не основание для того, чтобы бытие называть иллюзией, которая отличается от реальности уже тем, что не способна физически воздействовать на материальные объекты. Но главное – это то, что неразрывное единство тождества и бесконечной противоположности бытия и небытия – подобно (+) и (–) в электрической цепи – обусловливает бесконечность энергетического потенциала, т. е. возможности реального существования живой Вселенной, которая именно поэтому никогда не остынет, не оцепенеет, не умрет и не исчезнет [9]. В противном случае мы должны признать источником всего сущего не объективное «эманирующее» (истекающее) единство бытия и небытия, а иллюзию и признать её вечным Абсолютом (собственно, это слово в переводе с латинского буквально и означает «источник»). Но вопрос об источнике всего сущего – это вопрос, скорее, религиозной веры, чем философии, и какие-то логические аргументы в пользу того или иного варианта тут просто бессмысленны. Как говорится, «здесь это не работает».
Напомню, что в истории европейской философии бытие как предельно абстрактная реальность (но не иллюзия!) представлялось еще до Парменида какой-либо природной стихией (например, водой, как у Фалеса), апейроном (Анаксимандр), числом (Пифагором), Логосом (Гераклит), атомами и пустотой (Демокрит), а после Парменида – отождествлялось с царством идей и Благом (Платон), «формой» всех вещей (Аристотель), с Единым (Плотин), христианским Богом как абсолютным бытием (Фома Аквинский) или его бесконечной возможностью (Николай Кузанский). В Новое время философы стали отождествлять бытие с Абсолютной идеей (Гегель), Мировой волей (Шопенгауэр), тотальной чувственностью (Фейербах) или материей как объективной реальностью (от Гольбаха до Энгельса и Ленина).
На мой взгляд, все эти варианты отождествления, мягко говоря, не вполне корректны. Не удивительно, что уже в XIX веке позитивисты вообще отказались оперировать понятием бытия, называя его «иллюзией второго плана» – этим саркастичным замечанием Ницше. Такое скептическое, а то и просто негативное отношение к понятию бытия сохранялось и в XX столетии. Причем, не только у позитивистов второго и третьего поколения, но даже у их оппонентов-антисциентистов в лице экзистенциалистов (Сартра, например) и постмодернистов (в частности, Делёза).
Коренной порок всякого рода отождествлений бытия то с одним, то с другим, на мой взгляд, состоит в подмене бытия какой-либо формой, или способом, его существования, а то и самим Богом, что вообще выходит за рамки предмета философии и может быть только предметом религиозной веры и теологии. Такая подмена философского понятия бытия вносит путаницу и сумятицу в оперировании им. Корректным было бы отождествлять бытие только с самим бытием и противопоставлять его небытию, как это делал Парменид. Что это дает? Дает понимание единства тождества (бытия) и бесконечного разнообразия форм существования универсума, или мироздания. Такое единство бытия и существования, собственно, и есть то, что мы называем реальностью. Именно с этой исходной позиции мы и будем рассматривать феномен «иной реальности», которая творится человеком как субъектом, и в которой человек как эмпирическое «Я» пребывает.
2. Предмет исследования
В качестве определения предмета исследования хотел бы предложить излюбленную мною схему-диаграмму, в которой обозначены (без «расшифровки») единство основных форм «иной реальности» (далее в тексте аббревиатура – ИР) в её неизбывной двойственности, а также инверсии, точнее, энантиодромии как взаимоперехода противоположностей друг в друга (см. Рис. 1).
Рисунок 1.

В этой схеме каждый из 12 сегментов круга обозначает какую-то форму существования ИР, сгруппированных по их месту и роли в ней: 1) способностей Я-бытия, или его потенциала; 2) средств или способов его реализации; 2) форм деятельности (как процесса), необходимых для этой реализации; 4) форм фиксации результатов такой деятельности.
- Мышление, воля и чувственность характеризуют способности Я-бытия, его потенциал, или возможность.
- Искусство созидания нового, мифотворчество как формирование символической картины мироздания и рефлексия отношения Человек – Мир относится к самому процессу «бытийствования» Я-бытия, т.е. процессу реализации его потенциала.
- Язык (звук, слово, жест, мимика, символ); обман и самообман (мистификация и символизация), сомнение и проверка; обычаи, традиции, ритуалы и право – это способы (средства) самоорганизации и регулирования деятельности эмпирического Я.
- Культура, религия и знания (включая научные) – это перманентно обновляемые и фиксируемые результаты деятельности эмпирического «Я» и одновременно объективные условия его существования и целеполагания.
Нетрудно заметить, что в данной схеме каждая из форм имеет свою «зеркальную» (по горизонтали слева направо и наоборот) противоположность, в которой она находит своё основание или обретает свою действительность, смысл и ценность. Так, мышление объективируется в языке посредством вполне материальных явлений – звуков и знаков, слов, жестов и мимики. Вера, подпитывающая волю к жизни, противостоит сомнению и страху ошибиться, доверие – обману, надежда – отчаянью, любовь – ненависти. Без этой противоположности доверие, вера, надежда и любовь вообще теряют всякий смысл и ценность. Чувственность как основа морали и нравственности оказывается смысловым ядром обычного (устного) и позитивного права, закрепленного в письменно оформленных законах. Искусство в широком значении этого слова как созидание новой (букв. «искусственной») эстетической реальности, отличной от эстетики девственной природы, обретает свою действительность в фиксированных формах материальной и духовной культуры. Догматизированный результат мифотворчества всегда был основой содержания любой религии, а рефлексия (осознание и осмысление) отношения Человек – Мир служит неизменным фундаментом всякого познания, включая научное.
Не менее очевидно единство и «диаметрально» обозначенных на схеме форм. Так, мышление обретает свою действительность только в том случае, когда оно позволяет получать знания. Недаром в русском языке слово «сознание» буквально означает «обладать знанием», «быть со знанием». Вера и надежда объективируется в религии. Чувственность как любовь лежит не только в основе морали и нравственности, но и художественной культуры вообще. Само слово «эстетика» в переводе с древнегреческого означает «чувственность». Искусство созидания новой эстетической реальности имеет смысл и ценность только тогда, когда оно противостоит прежней реальности, закрепленной в традициях, обычаях и формальном праве, побуждая их к развитию, обновлению и закреплению в новых обычаях и новых законах. Нагляднее всего это видно на примере моды. Есть даже устойчивое словосочетание «законодатель моды», но такие «законодатели» существуют во всех без исключения сферах жизни человека и общества. Мифотворчество не мыслимо без пленительного или, напротив, ужасающего обмана и самообмана, мистификации и символизации чувственной реальности, в которые – вопреки здравому смыслу, сомнениям и очевидной нереальности – люди всегда и при том охотно верили по принципу Тертуллиана: «Верую, ибо это абсурдно». А любая рефлексия возможна только тогда, когда она проговаривается посредством языка, – не важно «про себя», вслух или письменно.
С какой бы способности или вида деятельности Я-бытия мы ни начинали анализ основных форм ИР – мышления, воли или чувственности; искусства, мифотворчества или рефлексии – мы всякий раз получим набор одних и тех же перекрестных «бинарностей», в которых каждая из сторон является условием существования другой стороны. Такая двойственность и неразрывное единство всех форм ИР говорит о том, что было бы неверным представлять себе ИР как две разных реальности, существующих раздельно, пусть и синхронно: мол, одна в голове, а другая в социальном пространстве как системе отношений между людьми. Нет, это единая реальность, которая, с одной стороны, родственна, а с другой, – качественно отличается от физической, биологической, индивидуальной и социальной реальности. Ее главное отличие состоит в том, что она творится исключительно субъектом. Причем, ИР нельзя назвать ни сугубо субъективной, ни сугубо идеальной, поскольку эта реальность, во-первых, воплощается как в идеальных формах, так и во вполне материальных явлениях, во-вторых, ИР, хотя и присуща субъекту, существует и фиксируется (пусть и опосредованно) вполне объективно как социально-историческое явление и как физиологическая реальность (работа мозга и организма в целом); в-третьих, имеет главный признак реальности, а именно – в отличии от иллюзии – оказывает воздействие на человека и мир в целом посредством регулятивной функции в жизнедеятельности человека и общества.
3. Формы «иной реальности» и драматизм ее существования
Как и всякая реальность, ИР существует не только в разных формах, но и весьма драматично. Этот драматизм обусловлен противоречивостью бытия вообще и конкретных форм его существования. Если с неодушевленными объектами это происходит в форме их непрерывного столкновения, соединения и распадения, то для живых организмов, включая человека, такая противоречивость означает борьбу за выживание в противостоянии как со средой, так и в конкуренции между собой за лучшее «место под солнцем», а также «борьбой» с собственной телесностью, всегда заканчивающаяся гибелью организма – биологической смертью, которая, однако, как раз и обусловливает бесконечную ценность жизни.
В сугубо человеческой реальности ко всем выше названным катаклизмам добавляются такие, которые связаны со способностью человека мыслить и познавать, осознавать себя и оценивать, любить и ненавидеть (других и самих себя), радоваться и горевать, верить и разочаровываться, доверять и сомневаться, надеяться и отчаиваться, создавать эстетическую и символическую реальность, изменять мир и самого себя в соответствии со своими идеалами, целями, соотносить свои поступки с представлениями о должном, осуществлять свою мечту и удовлетворять такие потребности, которые у всякого иного живого существа просто отсутствуют. Например, потребность в красивом, успешном, престижном или модном, в оценке окружающих и самооценке, наконец, в счастье – как собственном, так и родных и близких. Правда, как вздыхали поэты всех времен и народов, «Ах, в этой жизни счастья нет нигде!» (А. Вертинский). Во всяком случае, какого-то абсолютного, всеобъемлющего и неизбывного счастья действительно нет, но у каждого человека в жизни были, есть и будут счастливые мгновения и даже целые времена, которые мы не всегда замечаем и ценим, а «потерявши, плачем». Страданий же, душевных и физических, горя, разочарований и крушения надежд, увы, всегда хватало на всех. И это ощущение счастья/несчастья также придает ИР определенную специфику по сравнению со всякой другой реальностью.
Я-бытие начинается с интенциональности, которая как явление есть в первую очередь энергетика, порождаемая единством и противоположностью бытия и небытия. Отсюда – воля к бытию вообще и воля к жизни, в частности. Само понятие интенциональности было выработано еще средневековыми схоластами. Как бы заумно и абстрактно ни звучало это слово, сконструированное в искусственной средневековой латыни, его суть в переводе на русский язык «проста до неприличия» – стремление к тому, чего тебе не хватает, а потому очень хочется это «схватить» и «проглотить». Иногда достаточно заменить слово «интенциональность» в самом трудном для понимания философском тексте на слово «голод» или «жажда», и сразу становится понятным, о чем автор думает и чего хочет сказать, но не решается или просто не умеет это делать.
Понятое как устремленность разума к своей предметности, понятие интенциональности стало ключевым в феноменологии Э. Гуссерля, а затем было положено как метод в экзистенциализме М. Хайдеггера. При всем новаторстве этих философов XX века и различиях в характере их учений (Гуссерль, скорее, гносеолог, а Хайдеггер – преимущественно онтолог в осмыслении существования человека, мышления и языка) сам принцип интенциональности при желании мы можем усмотреть уже в мифологии. Так, согласно Гесиоду, изначальное состояние мироздания – это две оппозиционных пары первоначал: с одной стороны, – Эрот и Гея как символы стремления к соединению с чем-либо и рождающего материального начала; с другой, – Хаос и Тартар как символы бесформенного ничто и таинственного и непредсказуемого небытия. Именно единство этих противоположностей является основанием, на котором держится всё мироздание. Аналогично и в древнекитайской мифологии: символу мироздания Тай-Цзы с двумя переходящими друг в друга половинками Ян и Инь предшествует символ небытия У-Цзы (пустой круг). Отсюда – та самая пресловутая «интенциональность» как стремление «пустоты» к какому-то предметному наполнению. По ассоциации можно вспомнить расхожие фразы, которые у всех на слуху: «Природа не терпит пустоты», «Кто был ничем, тот станет всем» и т. п.
Уже в этом исходном пункте заложен драматизм ИР человека, ибо интенциональность означает не только процесс обретения человеком подлинно человеческого бытия, но и агрессивное стремление к захвату другого и чужого, когда счастье одного оказывается несчастьем для другого, его ограблением и нищетой, тюрьмой и пыткой, средством и пищей, рабством и смертью. И это, кстати, прекрасно осознавал Хайдеггер, сделавший кульминацией своей философии понятие Ereignis (присвоение). В итоге у Хайдеггера интенциональность превращается почти в шопенгауэровскую Мировую волю к бытию, которая в человеке проявляется как эгоистичная воля к жизни, и даже в ницшеанскую волю к могуществу, т. е. к власти и собственности. Как бы почитатели Хайдеггера ни старались интеллектуализировать и эстетизировать понятие Ereignis, – в своем пределе – ничего другого оно в принципе означать не может. Самое ужасное состоит в том, что Хайдеггер был прав, хотя, скажем так, «наполовину», потому что в человеке воля к жизни (как частное проявление интенциональности вообще) не сводится лишь к присвоению.
Она проявляется в его стремлении к свободе и одновременно – в соединении с разумом – в способности человека к самодисциплине и разумному самоограничению. Его воля к жизни, – помимо присущей всем живым организмам сексуальной потребности, окрашивающей всю эмоционально-чувственную реальность человека, – порождает веру и надежду, которые, в свою очередь, «подпитывают» волю к жизни. Она изначально, как у детей, предполагает доверие к другому. Без воли к жизни были бы невозможны радость и тоска, смех и плач – эти исключительно человеческие свойства, которых нет ни у какого другого существа на Земле. Однако именно доверие оказывается самым «слабым местом» человека, уязвимым для обмана и самообмана, страха перед ошибкой и смертью, для подтачивающего, словно червь, сомнения и, как результат, отчаяния и уныния. Но именно потому, что человек наделен волей к жизни, он – часто вопреки здравому смыслу – надеется и верит в успех, верит в удачу, верит даже в то, что «абсурдно».
В этом, собственно, и состоит несокрушимое основание живучести всякого мифотворчества и религий, сохраняющихся вопреки просвещенному атеизму, доводам рассудка, «здравому смыслу», информированности и достижениям научно-технического прогресса. Вера как сугубо человеческое проявление интенциональности и воли к жизни ни в каких логических или нравственных доказательствах бытия Бога (в политеизме – богов) просто не нуждается. Никакой другой причины и способа «прийти к Богу» или, напротив, «отвернуться от Него», кроме надежды, личных страданий, страха и разочарований, в этой жизни не существует. Знаменитая фраза Ницше «Бог умер» – лишнее тому подтверждение: ни Бог не умирал (он либо бессмертен, либо не бог), ни люди не переставали верить. Эта сентенция – всего лишь интеллектуальный эпатаж, художественный образ и культурологический миф, констатирующий изменение эстетических принципов в социально значимом образе Абсолюта при смене исторических эпох.
Наивно думать, что мифотворчество – это удел наших далеких предков, сочинявших мифы: достаточно вспомнить почти всю отчетность в бюрократической системе управления обществом как картинку, подменяющую собой реальное положение дел…, впрочем, мы сейчас не об этом. Вся художественная и даже историческая литература, музыка, театр, кинематограф, СМИ, а сегодня еще интернет, нейросети и компьютерные игры, не говоря уже воздействии алкогольного и наркотического опьянения (вспомним Кастанеду), сопровождавшего всю «цивилизованную» историю человечества, – всё это у