Литературная критика

 

 

Некая лёгкая грусть ощущается в этих рассказах. «Любите ли вы Сулеса? – спросила меня как-то Франсуаза Саган. – Любите ли вы его так, как люблю я?» Я не нашёлся, что ответить. В рассказах Сулеса есть что-то французское, даже парижское. Франция, которую мы потеряли, одновременно памятная и небывалая.

 

Абсурд может быть суровым и мужественным как у Камю, страшным и удушливым как у Кафки, смешным как у Кэрролла или Эдварда Лира. Казалось, что абсурд не может быть лирическим. А вот открываешь книгу Сулеса, читаешь и с удивлением понимаешь, что абсурд отлично себя ощущает в новом лирическом и трогательном обличии. И это правильно – у области абсурдного не может быть границ. Коготок увяз… ну вы понимаете!

Непритязательная лирическая абсурдность рассказов позволяет автору свободно обращаться с любой банальностью и хуже того сентиментальностью – всякое лыко получается в строку, можно даже о любви написать. Да и весь этот французский аромат! – какой бы нестерпимой пошлостью он отдавал, если б не ощущение лёгкой абсурдности текста.

А ещё тут уместно будет вспомнить термин Шкловского «остранение», то есть умение взглянуть на привычный предмет, обычную ситуацию так, чтобы удивиться и даже не сразу поверить в правдоподобность, возможность того, что вот оно – дано нам в ощущении, во всех, какие только есть, ощущениях.

 

 

Не гриновская, но умней и старше, власть несбывшегося распространятся по книге, как осенний туман по саду.

Борхес в своих рассказах рассуждал на тему: «может ли Бог сделать однажды бывшее небывшим?» А несбывшимся? Согласитесь, ведь это совершенно различные понятия. Может, и хорошо, что несбывшимся…

 

Многие истории у Сулеса оканчиваются ничем, – что поделать, такова правда жизни, которую ни один абсурд пересилить не может. В самом деле, чем может закончиться история о времени, которое стало течь быстрее? – только прекращением текста, иссякновением времени. А дальше? Не взрыв, но всхлип? Нет – новый рассказ! Умей Шахерезада придумывать в таком стиле, ей можно было бы не опасаться 1002-й ночи.

Отрывки, обрывки жизни, небрежно накиданные на страницы книги. Абсурд предполагает логику, которая прикидывается сумбуром и бессмыслицей. И бессмыслицу, которая прикидывается логикой.

А ещё книга напоминает чётки. Перекидываешь из непрочитанного в прочитанное маленькие аккуратные камешки-рассказы, – чтобы потом с удивлением понять, что всё держится на какой-то незаметной, но очень прочной нити. Никакого сквозного сюжета – это было бы слишком просто и неинтересно. И рассказчики, рассказчики ненадёжные, словно юношеские клятвы в вечной любви, меняются, как перчатки у весёлого ходока: сегодня здесь, а завтра там! На чём, собственно, держатся эти рассказы? Настроение? Общий тон, стиль письма? Нет, тут что-то посущественнее.

 

 

Бог смотрит в наши книги, пытаясь прочитать в них Себя. Если есть онтологическое оправдание писательства, то вот вам оно. Мир Сулеса предполагает наличие Бога, возможного, несбывшегося Бога, который, читая книгу, собирает себя по кусочкам, складывает собственные буквы в единый текст. Что-то вроде абсурдной, зеркально отображённой каббалы.

 

 

Книга музыкальна, как будто это какой-то франко-итальянский фильм, снятый в середине прошлого века. Но без той очаровательной наивности, которую мы привыкли предполагать в той совершенно ненаивной эпохе.

 

Каждый стоящий писатель, не стесняясь, тащит в свою прозу впечатления предыдущей жизни, отсюда врачебная точность диагнозов у Чехова, артиллерийская меткость мыслей у Льва Толстого. А вот Сулес – человек кинематографа и это очень чувствуется в его текстах. Каждое имя режиссёра, название фильма, появляющееся в тексте, имеет значение, смысл, и тот, кто не смотрел соответствующее кино, можно сказать, читает не сам рассказ, но его бледную копию.

Какое самое важное кинематографическое имя в книге? Думается, Вуди Аллен. Но это мне, человеку далёкому от кинематографа, так думается…

 

Когда я читаю некоторые рассказы Сулеса, мне так и кажется, что сижу в зале кинотеатра «Иллюзион», в том старом, ещё до ремонта зале, где неуловимо и неистребимо пахнет временем, а тяжёлые деревянные двери то и дело хлопают, запуская в зал промозглый холод с улицы и зрителей, которые не захотели покупать билет, а кино посмотреть надо. Сижу, читаю книгу Сулеса, ожидаю начало сеанса… Такого никогда не было, но почему бы и не быть в абсурдном мире «Иллюзиона».

 

 

Оттого, что у четырёх всадников апокалипсиса пароль «сгущёнка» – разве легче? Может, только так, укрывшись за юмором и абсурдом, абсурдным юмором, юморным абсурдом и остаётся нам говорить о эсхатологии. И ещё, если припомнить, проанализировать особенности повествования, не окажется ли, что рассказы Сулеса из той области, где времени больше не будет, уже нет?

 

 

Как же просто из этого целлулоида ленту Мёбиуса свернуть. Удержаться невозможно от этого нехитрого трюка.

 

 

Иногда кажется, что видишь гадательно, сквозь тусклое стекло, а на самом деле это просто подлинность такая стала, несколько размытая. Оттого, что ужас и абсурд бытия в произведениях Сулеса не соответствуют строгим кафкианским образцам, они не становятся менее значимыми.

 

Стиль у Сулеса узнаваемый: звучит лёгкий, как бы невсамделишный, не сегодняшний русский язык, который как нельзя лучше показывает дистанцию между умышленным абсурдом рассказов и тупым, невнятным – реальной жизни.

 

Рассказы Сулеса – это элементы игры, правила которой неизменны и неизвестны. Во что-то похожее играл Борхес, особо подчёркивая, что тут не просто интеллектуальные шахматы: ты ему ход, а он тебе два, тут жизнью-смертью играются, то есть – игра на большой литературный интерес рассчитана.

 

«Иллюзион» Зарисовки из жизни и нежизни. Вот появляется оборотень-дальнобойщик, он же бывший мальчик, бывший прекрасный принц.

 

 — Просто еловые. Сделай мне еловые!.. Много о чём просили Сашу клиенты, много чего от неё хотели, много чего заставляли. Но никто никогда не просил сделать еловые. — Что же это такое? Что это значит — «сделать еловые»? — спросила Саша и вся натянулась, как струна, ожидая непонятно чего, но чего‑то очень плохого и гадкого. — Я не знаю, — всплеснул руками бывший мальчик. — Я не знаю! Но ты — ты должна знать!.. 

 

Только в конце книги, из совсем другого рассказа становится ясно, что:

 

 

Но разве один рассказ указчик другому?..

 

 

Я пытался скопировать цитату из книги, но Оно даже не копируется. Как такого удалось добиться? Пришлось набирать самому, чтобы получилось как в тексте:

 

 

Такое ощущение, что книга Сулеса не только рассказывает о чуде, но и сама по себе – чудо!