Литературная критика

[эссецензия-фарс на роман-бред Сергея Арно]

                                                                    Зараза писать не у всех излечима.

                                           Ювенал. Сатира VII

«Я уже час сидел перед открытой тетрадью, обдумывая начало нового романа, но не написал пока ни строчки. В голову лезли какие-то кровавые ужасы…» – так начинается роман-бред (определение Сергея Арно) «Смирительная рубашка для гениев».

«Я уже час сидела перед монитором, обдумывая начало новой эссецензии, но не набросала пока ни строчки. В голову лезли какие-то кровавые ужасы…» – так могла бы начаться эссецензия (неологизм Натальи Рубановой) «Галоперидол для таланта», ибо за окном творилось непонятно что. Само небо, казалось, жаждало вовсе не vegetarian-заката, а чего-то более драматичного, ну а население, как всё чаще называли онемевших граждан, торопливо запиралось в своих скворечнях, будто те могли защитить их на случай, когда снова что-то пойдёт не так…

«Саспенс-саспенс, повернись к пушкам – передом, к розам – задом!» – командует со Страницы 404 Хоттабыч и, выдёргивая из бороды волосок, разводит тучи руками, да исчезает в томике Лагина, понимая, что очень уж мы на этот его «саспенс» отвлеклись. Но к делу, дамы и господа! А дело у нас истинной важности: арнониада (неологизм мой) и главный герой её – петербуржец Сергей Арно. Сын капитана дальнего плавания и дайвер, он имел честь поработать когда-то даже в котельной – яркий штрих к успешной литбиографии, где не только регалии премий и прочий официоз (председатель, директор, член союзов писателей – и пр., ну, вы поняли).

Эссецензия – микс «эссе» и «рецензии». Грешно писать о романах со шлейфами «бред» и «гротеск» сухие критические разборы! Рубанова – ни разу не литературовед – даже если и умеет конструировать подобные опусы, то сейчас от подобной затеи открещивается. Скучно ей, тошно в нынешней литпроцессии похоронной – литпроцесса-то нет, был – и весь вышел!.. «Куда вышел Processus Literarius?» – уточняет г-жа Критика Литературная в белейшем, как прошлогодний снег, пальто, и тут же умолкает, видя, как мы перемещаемся к заветным томикам.

Итак, «Смирительная рубашка для гениев», роман-бред (2012) и «Дом Гаргалезиса», роман-гротеск (2025), выпущенные Издательством Союза писателей Санкт-Петербурга. Меж ними, столь близкими по стилю и замыслу, тринадцать лет, но на общий тон и смысл повествования это практически не влияет – разве что некоторые аллюзивные писатели, когда-то исчезнувшие в романе-бреде (по замыслу самого Сергея Арно), в какой-то момент исчезли по-настоящему: «В короткий срок страна лишилась известных и значительных писателей. Нельзя сказать, что страна это лишение заметила, ведь массовая культурка продолжала своё победоносное шествие. <…> Ходили разные слухи, например, что похищали лучшие писательские умы инопланетяне… <…> Домыслов было множество. Но так или иначе писатели исчезали, и это был факт».

Да, Сергей Арно пишет просто, без излишеств: ему не интересна мелизматика (все эти распрекрасные трели-морденты-группетто), не нужно словесное щегольство. Тем не менее его проза – отнюдь не «святая простота» постшкольных сочинений, слишком часто выдаваемая современниками за «литературу»: садись, Петров, тройка.

Это приём, условие – не отвлекаться от истории, плести сюжетную сатиру так, чтобы восприятие читающего не было «омрачено» никакими изысками, никакой литературщиной. Арно не стилист: рассказчик. И всё, что рассказывает, предельно кинематографично. Читая его, неожиданно попадаешь под магию собственного внутреннего кино и, листая страницу за страницей, смотришь увлекательный фильм.

Да, «Смирительная рубашка…» (роман-бред), как и «Дом Гаргалезиса» (роман-гротеск) – качественный сценарный материал; впрочем, продюсеры – особая статья в кинобизнесе, могут уметь читать, пить кофе литрами и кивать с умным видом, но фильм так и не снимут. Работка такая – в кафе сидеть.

Итак, роман-бред – прежде всего едкая сатира, арнониада на вечную тему конфликта свободы и карающей системы. В антиутопии «Смирительная рубашка для гениев», предупреждающей о катастрофе, связанной с убийством литературы, обнажается ад коммерциализации искусства. Задача врачей-убийц – «исцелить» писателей от дара слова, направить на «нормальную работу», удалить вдохновение, ибо оно не приносит прибыль и никак не влияет на ВВП. Любой менеджер или бухгалтер полезней поэта, который лишь небо коптит: «Их лечат от литературы, чтобы книжки не писали…». Денежный культ превращается в системный апофеоз: «Государству они (писатели) не нужны, потому что они не несут денег, религии не нужны, потому что во всём сомневаются и слишком много размышляют, поэтому писателей превращают в числа, – говорит Ангел со шрамом главному герою, литератору Аркадию. – Теперь у каждого писателя есть своё число, число Пелевина, число Мелихова, число Арно, и у вас – своё число. Но ведь главная суть этого мира – деньги, и они тоже состоят из цифр…».

Литераторов лишают имён, превращая в числа (скажем, Неизвестный Писатель 1415), ведь писательство для тиранов – психическое расстройство. В какой-то момент действие перемещается в психбольницу, где лечат от таланта галоперидолом, и где мы узнаём в том числе о специфических профдеформациях самих персонажей-функций. Да, психиатр, фельдшер и санитар сами тайно пописывают рассказики, зная, что «далеко не каждый, кто встал на скользкую дорожку написания книги, сохранит своё психическое здоровье в целости и сохранности…».

Дальше – и вовсе прелестно, глупо было б в арнониаде не припечатать коллег по цеху: «С писателями здесь не церемонились, и это было довольно неприятно, но в то же время я понимал, что иначе с ними нельзя. Писатели – народ свободолюбивый и злобный – палец в рот им не клади, по тазобедренную кость отгрызут…» – истинно так.   

А вот и иллеистичные мотивы: «…два здоровенных санитара под мышки вытащили в коридор человека. Он был без сознания, голова обвисла на грудь, на губах – запекшаяся пена, ноги волочились по полу. Одна тапочка слетела (плохая примета), вторая держалась на честном слове. Я успел заглянуть в его лицо, по жидкой бородёнке и печально опущенным уголкам глаз узнал писателя Сергея Арно. Его проволокли мимо…» – к своему двойнику Сергей Игоревич относится без всякого снисхождения.

Как невозможно писателю не припечатать иной раз других пишущих, невозможно «интеллигенту-петербуржцу» не припечатать «зажравшихся москвичей». Забавно, самим ангелам столичным досталось! Ух и зарвались эти наглые мажоры в Деревне Большой Белокаменной: не то что тонкой душевной организации ангелы Санкт-Петербурга Прекраснаго… Нет-нет, питерские-с-крылышками – иные, особенные! И вот что сказывают: «С москвичами не договориться… московские ангелы все как один позолоченные. – Они даже ночами над Москвой не летают: боятся, что золото с крыльев осыплется… – На себя нужно рассчитывать!»

В романе-гротеске «Дом Гаргалезиса» мск-тема тоже латентно проходит («Москвичей он без труда отличал от гостей из других городов, не говоря уж о петербуржцах…»), а посыл «железной рукой загоним человечество к счастью» проходит шёлковой нитью. Лишь путь к этому якобы счастью лежит через смех, ну а кратчайших путь к смеху – банальная, но при ближайшем рассмотрении убийственная, щекотка. Как и в романе-бреде, литература никому не нужна. Один из персонажей вкалывает в типографии: новинки тут же утилизируются, книжки штампуются исключительно для мусороперерабатывающего завода; второй уничтожает библиотеки, сдирая обложки с книг… то ли ещё будет?

Образ самого Петербурга накладывает на ткань повествования специфическую тень.  Город давит на главного героя, делая его уязвимым, и ни от чего не защищает – как будто это хармсовский антимир, плоскость мёртвого интеллектуально-бытового абсурда:

Кажется, город превращается в живое существо, – да так и есть, город живёт и дышит сам по себе, внимание ему давно ни к чему, ибо слишком самодостаточен: «Это только с первого взгляда Петербург нарисован светом и красками, а ещё тьмой. Нет. Суть его – сумерки… Город полон ангелов, только нужно увидеть их на кладбищенских памятниках, на церквях и дворцах… Мы – в этом городе, и город – в нас, и мы – этот город…». Город, где то и дело просыпаются гротескные тени Хармса, Достоевского или Гоголя: «Всё обман, всё мечта, всё не то, чем кажется»[2].

На 315-летие Петербурга написалось крошечное эссе – привожу его полностью: в контексте арнониады оно весьма уместно.

***

Интермеццо. СПб: 300 + 15 = 15[3]

«Любовь к нему напоминает отчасти гостевой брак – лёгкие выходные, отсутствие «быта», атмосферный реквизит (музыка, свечи, кальян) и пр. и пр. Быть может, живи там – и опостылел б однажды, и потому – дозировано, точечно, на цыпочках («цыпочки» на пуантах): по Петроградке, по Васильевскому, по.., по.., по...

Вспышки красот, озаряющих Северную, слепят зрачки.

Читающий мысли голубь у Казанского, инопланетное авто на Гороховой, юркие персонажи на Фонтанке, наслоения, наложения, «об этом своему психиатру» – «хорошо-то как, Машенька!» (имя на вкус-цвет читающего).

St. Pete же триста лет да ещё пятнадцать, ненужное зачеркнуть, а потому зачеркнём «300» – да он, в сущности, подросток в сравнении со старшей венецианской сестрицей! Он, странное дело, всё ещё существует в Империи – иллюзорный остров, дымчато-голубой мираж в пустыне, кислородная маска на случай отложенных до поры Европ: Happy New Year, 26 мая 1703-го от Р.Х.».

***

А если серьёзно?.. Литературовед Татьяна Нужная, например, определяет мистический реализм героя нашей эссецензии как уникальный сплав пародии, чёрного юмора, антиутопии и мифологии, прозаик Ольга Шпакович замечает, что «присущее детям умение найти в страшном смешное, и тем самым сделать страшное не страшным, характерно для всех произведений Сергея Арно», а писатель Александр Мелихов сравнивает  чтение его книг с полётом на американских горках: «Это наслаждение, захватывающее дух».

Что ж, эссецензии пишутся для читателей, а не для писателей, которые в случае чего тазобедренную кость отгрызут, поэтому автор этих строк будет считать свою мини-миссию выполненной, если кто-то решит прочесть книги ироничного петербургского литератора (неспроста, видимо, одного из первых лауреатов Премии Гоголя), ну а если уж этому самому читателю захочется, упаси будда, взяться за перо-мышь, то вспомнить другого классика – и замереть: «Кондуктору, пишущему стихи, живётся лучше, чем стихотворцу, не служащему в кондукторах»[4].

2026