Онтологические прогулки

Начало

Итак, выявляется главнейший динамический тезис гносеологии Вернадского: пульсации Вернадского против эволюции Бергсона. А первым следствием этого когнитивного постулата следует полное отвержение абиогенеза, и принцип Реди (omne vivum e vivo, – всё живое из живого) Вернадский делает сердцевиной своей философии биосферы. Абиогенез приобретает вид камня преткновения не только между персональными умозрениями мыслителей, но образует трассу, которая пролегает по главному философскому водоразделу: с одной стороны, между идеализмом и материализмом, а с другой стороны, проходит концептуальная грань между русской и европейской доктринами человека. Это последнее очень важно для Бергсона и Вернадского, ибо, вследствие того, что значение современного научного уровня связано со стремительно растущим приоритетом человеческого фактора, действительный престиж конкретного научного творца определяется его принадлежностью к тому или иному философскому опусу о человеке, даже, если сам исследователь специально не акцентирует это обстоятельство в своих сочинениях. Образ человека, следственно, выступает критерием степени научной зрелости сопоставляемых творений Бергсона и Вернадского, и в этом отношении они чётко определили свои позиции: Бергсон относится к европейской концепции, где человек дан среднестатистической величиной («юридическое лицо»), в которой не допускаются индивидуальные показания, а Вернадский – к русской концепции, где человек, наоборот, дан через культ индивидуальной личности. Итак, А.Бергсон: «Всем человеческим сознаниям свойственна одна и та же природа, все они воспринимают одинаковым способом, текут с одной и той же скоростью и переживают одну и ту же длительность. Ничто не мешает нам вообразить сколько угодно человеческих сознаний, рассеянных по вселенной на таких расстояниях друг от друга, что периферическая часть внешнего опыта любых двух соседних сознаний окажется общей. Они сливались бы в один опыт и развертывались в одной длительности, присущей любому из двух соседних сознаний» (1992,стр.5); В.И.Вернадский: «С одной стороны, индивид понимается в смысле естественного тела, т.е. обособленного и явно отличимого предмета в окружающей нас природе, с другой – в смысле автономного естественного тела, способного отстаивать своё обособление от остальной природы, всегда разнородного, т.е. составленного тесно связанными между собой не обусловленными внешними причинами функциями. Организм представляет индивид в этом последнем понимании» (1978,с.269).

Своеобразный интуитивный подход обеспечил Вернадскому самобытный стиль научного исследования, и обоснованно можно сказать, что учёный заложил основы новой культуры научного творчества (прекрасный образец этого вида – монография «Живое вещество»), и в субъективном разрезе это позволило ему держаться лидирующего места в русской науке ХХ века. Особенность тут заключается в том, что эту интуиционную культуру Вернадский осуществлял практически интуитивно, то есть не строя причинных выведений и не опираясь на какие-либо объяснения (по бергсоновским признакам, Вернадский избегал в своём тексте понятий «интеллект» и «инстинкт», а оперировал интуицией как «бескорыстным инстинктом»).

Показательным для характера данной интуиционной культуры научного творчества является способ решения основного вопроса науки Вернадского: различия живой жизни и косной материи. Ноуменальные усилия учёного были сотканы из множества сомнений, многих знаний, предположений, наблюдений, и в конечном результате этот акт, вобравший в себя весь набор познавательных средств, был свёрнут в два чётко сформулированных вопрошания: имеются ли в сущем мире Космоса такие специфические свойства, которые делают вещество живым; или это есть особое состояние безжизненной субстанции? Итак, вначале задаётся целевой курс анализа и ставится основная задача научного поиска (вспоминаются слова А.Эйнштейна, что правильно поставить проблему – значит наполовину её решить). Следовательно, в преамбуле исследования помещается целевая установка, которое есть не что иное, как интуитивное осознание учёным объекта исследования и мысленное предощущение основных и важных моментов, делающих исследование продуктивным поиском.. Этот поиск учёный осуществляет следующим образом: «Есть два пути для ответа на эти вопросы. С одной стороны, можно подойти к их разрешению путём логическим, пытаясь дать определение жизни или жизненности живого организма. С другой стороны, возможно идти путём эмпирическим, пытаясь отделить в живом организме от живого те материальные его части, которые взятые отдельно, явно не имеют признаков живого или жизненности. Ставшийся остаток будет являться «субстратом» жизни. Я буду идти вторым путём. Ибо первый путь не есть по существу путь научного познания. Это путь философии. Учёный может идти им, и должен идти им иногда, но должен при этом всегда помнить, что он идёт по пути, ему чуждому. Он должен идти всегда по нему с осторожностью, до известного предела, ибо иначе этот путь логических определений научных понятий, углубления в их содержание, уведёт его далеко в сторону от обычной и родной ему стихии научных исканий» (1978,с.180). Таким образом, Вернадский впервые применил упорядоченную модель научного постижения, которая состоит из трёх пластов: целевой установки (или интуиции), логического (или философского) и эмпирического. (О роли философского подхода в исследованиях Вернадского, что составляет особый аспект его познания, будет сказано отдельно. Также будет отмечено, что в исследовании Вернадского заложено уникальное умение извлекать из «чужого» «полезное», и «чужое» не всегда должно синонимировать с «вредным»)

Много спустя после смерти Вернадского в науке оформилась особая отрасль, исследующая предмет научного творчества, – социология науки, где было показано, что любое научное постижение состоит из двух частей – эмпирической и теоретической, отличающихся между собой по предметам, средствам и методам исследования. Советский исследователь В.С.Швырёв определяет: «Обосновывая осуществление теоретической и эмпирической деятельности в науке существованием двух возможных способов отношения к концептуальным средствам, двух возможных способов работы с этими средствами, мы можем квалифицировать теоретическое и эмпирическое исследования как два в равной мере возможных и необходимых способа познавательной деятельности в науке, но не первичность одного перед другим» (1978). На этот счёт у другого советского специалиста А.И.Ракитова иное мнение: «…теоретическое знание должно быть редуцировано к эмпирическому уровню путём последовательного сведения законов к эмпирическим фактам, теоретических понятий к понятиям наблюдения, а этих последних к чувственно наглядным восприятиям и образам»(1977,с.257). Этот последний способ, назвав его «вавилонским познанием», приветствовал один из создателей современной физики, нобелевский лауреат Ричард Фейман, прославившийся своим лозунгом «Уравнение гораздо умнее автора». В методологии Вернадского нет такой проблемы, ибо эмпирическое и теоретическое у него не противопоставляются, и разделяются не функционально, а по целевому назначению. К тому же компас когнитивного настроения Вернадского ориентирован в противоположном направлении – от эмпирического к теоретическому, – так появились гениальные два биогеохимические принципа. Главное же, упоминания об интуиции в социологии науки нет и по сию пору, – впервые, как сформулированное научное познание, интуиция появилась в русской либеральной науке, где Е.Н.Мартьянов ввёл это познание в пульсационную геологию.

Искусство научного исследования, приобщённая Вернадским единолично и независимо, сооружена в конструктивном несоответствии с классической структурой познания. Последняя функционирует в качестве прогрессивно расширяющейся «копилки» знаний, где новые теории и концепции выстраивались в соответствии с общезначимыми стандартами и нормами, а сами стереотипы и нормативы, идеологические предписания и руководства были задействованы в процессе познания в виде незыблемых величин, не касающихся напряжения и творчества познающих субъектов. Отсутствие противопоставления слагающих элементов познания, что равно означает их взаимопроникновение, в постижениях Вернадского образует, если можно так выразиться, стратегическую потенцию субъективного творчества, выраженную в форме тройственной фигуры познавательного акта: целевая установка (интуиция) – эмпирическое – теоретическое. В текстах Вернадского немало эпизодов, где тройственная схема познания охватывает со всех трёх сторон один естественный предмет или явление. И в результате выступает оригинальное восприятие базовых компонентов познания, в частности, весьма своеобразно Вернадским осваиваются такие тривиальные данности, как «эмпирическое» и «факт».

В суждениях Вернадского понимание «эмпирического» строго не следует известному закону Гегеля: «В эмпиризме заключается великий принцип, гласящий, что то, что истинно, должно быть в действительности и наличествовать для восприятия» Для Вернадского «эмпирическое» означает обретённое, полученное знание, вне зависимости от характера источника и вида происхождения, – поэтому «интуицию» Вернадский называет «эмпирическим мгновением», а теоретические выводы и рабочие гипотезы отождествляет с «эмпирическими обобщениями». В современном науковедении (или социологии науки) понятие «факт» относится к разряду проблемных. У Вернадского нет этой проблемы: согласно его пониманию, в факте проявляет себя доподлинная достоверность, или, по-другому, факт есть акт, одарённый достоверностью. Таким образом, в своей основе, достоверность и факт есть синонимы, и оба они принадлежат естественной природе, где всё изначально истинно, и все достоверные средства имеются только у наук природного цикла, и на эмпирическом уровне исследования необходимо остерегаться религиозных, поэтических, космологических витаний. Достоверность нужно показывать (наблюдать) в первую очередь, и доказывать во вторую очередь, поскольку процедура доказательства, по своей сути, принадлежит к теоретическому режиму познания, где задействованы иные каноны мышления. Таким способом Вернадским было сформирована особая геохимическая действительность – специфическое бытие философии биосферы.

Отличительная особенность культуры научного творчества, внедряемой Вернадским в новое, неклассическое, мышление в русском естествознании, состоит в том, что, имея в формальном выражении отчётливую тройственную структуру постигающего процесса, – целевая установка – эмпирическое – теоретическое, – она (структура) лишена внутренних разграничений между составными элементами: достоверными должны быть не только факты, но и эмпирические обобщения (рабочие гипотезы), и особенно теоретико-философские отвлечения (иногда называемых учёным «законами природы). На всех стадиях анализа и на всех поворотах мысли Вернадский применяет предикаты не только традиционной методологии – наблюдения, описания, систематика, измерения, но и неведомые прежде в исследовании (а попросту, изгоняемые) приёмы с участием ощущения, переживания, откровения. Основа познания (гносеология) Вернадского, то есть совокупность мыслей, идей и теорий учёного как творца научных ценностей, незыблемо опирается на единственный субстрат – научный факт. Главное же в том, что «научный факт» Вернадского вовсе не идентичен традиционному представлению факта, как события чувственного восприятия, а есть качественно новый научный конструкт, который Вернадский называет «область новых фактов» или «новые области фактов». У Вернадского сказано: «Мне как учёному, как натуралисту, эти проявления научной мысли и научной работы – области новых фактов – кажутся даже более важными, чем выявление «законов» природы» (1983,с.338). Основная особенность научного факта Вернадского состоит в методологическом способе его получения при помощи процедуры, которая названа Вернадским «эмпирическим обозрением»: «…эмпирическое обобщение опирается на факты, индуктивным путём собранные, не выходя за их пределы и не заботясь о согласии или о несогласии полученного вывода с другими существующими представлениями о природе. В этом отношении эмпирическое обобщение не отличается от научно установленного факта: их совпадение с нашими научными представлениями о природе нас не интересует, их противоречие с ними составляет научное открытие».

«Научный факт» есть первая из неразгаданных таинств научного сказания Вернадского, и потому выявление внутренней природы и функционально-познавательных возможностей его априорно кажется обязательной задачей при изучении ноуменального наследия великого учёного, чего, к сожалению, сейчас не наблюдается в вернадсковедении. Потому, данная самим Вернадским аннотация своей методологической схемы исследования, по существу, остаётся непонятой и не поражает новизной и глубиной познания: «Для учёного ясно, что нельзя объять необъятное, словами и понятиями выразить природу, реальность, нас окружающую и нас самих. Можно лишь необъятное ярко ощущать, если его переживать в научной работе над конкретными фактами. В процессе работы над научными фактами, активно входя в природу в отдельных эмпирических в неё углублениях, учёный этим действием переживает реальность мира так полно и так глубоко, как человек не может это делать в других формах своего сознания. Входя действенно, научной работой, в новые области фактов, раньше для человека – и в построенном им научном мире – не существовавших, человек с особенной интенсивностью и силой проникает в реальность, подходит к истине, её сознаёт» (1983,с.338-339)

Искусство научного поиска, данного в русском естествознании академиком В.И.Вернадского в форме соответствующего способа познания, требует для своего завершения философской характеристики, ибо познание при любых обстоятельствах остаётся философской отраслью, гносеологией или эпистемологией. Бергсоновская философская система не подходит для глубокомыслия Вернадского, как близко они не соприкасаются, и не потому, что она плоха, а потому, что мировоззренчески исходит из противоположного концептуального гнезда – европейской доктрины человека как члена человечества. Одновременно и независимо в недрах русской идеалистической (духовной) философии проросла оригинальная проблематика интуитивизма, выраженная С.Л.Франком, Н.О. Лосским, о. С.Н.Булгаковым, куда тянутся идейные корни познания Вернадского.

Русский мыслитель Н.О.Лосский, аналогично А.Бергсону, выводит процесс познания из взаимодействия объекта и субъекта, но интуицию, в отличие представляет не как результат внешней эволюции, а как продукт внутреннего примирения. В теории интуитивизма Н.О.Лосского место «интеллекта» занимает «знание», но только как такое восприятие, какое лишено противоречия по определению, ибо «знание» есть антипод «незнания». В таком соотношении «интеллект» Бергсона предпочтительнее «знания» Лосского методологически, ибо он ставит во главу угла императив ложного либо истинного восприятия, и в интеллекте не всякое знание исключает незнание, в ряде случаев незнание выступает как знание (например, «учёное неведение» Николая Кузанского). Однако при этом знание гносеологически превосходит интеллект по Бергсону, ибо знание может рождать знание из знания, тогда как интеллект намертво привязан к материи. Знание так же априорно предпочитает интуицию, как нечто такое, что создаёт предпосылки знания, а в бергсоновской штудии интуиция убивает интеллект.

По Н.О.Лосскому, интуиция зарождается в случае, когда «объект и субъект могут быть примирены не путём подчинения одного другому, а путём признания, что они, сохраняя свою самостоятельность в отношении друг к другу, всё же образуют неразрывное единство» (1991,с.68). Таково пульсационное взаимопроникновение, как общий стратегический макет процедуры научного исследования – становой хребет познания в философии биосферы В.И.Вернадского. Вернадский писал: «…нет науки без научного метода. Этот научный метод не есть всегда орудие, которым строится научное мировоззрение, но это есть всегда орудие, которым оно проверяется. Этот метод есть только иногда средство достижения научной истины или научного мировоззрения, но им всегда проверяется правильность включения данного факта, явления или обобщения в науку, в научное мышления» (1988,с.52). И Вернадский, исполняя свою лидирующую функцию в русской науке, предназначает этот научный метод для преемствования в будущей русской либеральной науке.

В связи с проблемами методологии, возникшими в интуитивизме Вернадского, следует обратить внимание, что в науке Вернадского вовсе не практикуется опытно-экспериментальный метод. Это обстоятельство приобретает особое значение, если учесть, что так называемые науки точного цикла, на которых зиждется классическая наука Ньютона – Галилея, и науки, составляющие нынешнюю научно-техническую революцию (НТР), всецело обусловлены опытно-экспериментальной технологией и идеологией.

Однако каковы обширными не были бы субъективные качества творца, положение лидера своей науки обязывает его к знанию и участию во внешнем общемировом и общенаучном процессе, то есть лидерство включает в себя сочетание субъективных и объективных моментов научной деятельности творца. Активная научная деятельность Вернадского в зарубежных лабораториях и комиссиях, непрерывные контакты с зарубежными коллегами в царское время были непосредственным выражением лидерских обязанностей в объективном режиме, и, наоборот, ограничение и запрет на поездки за границу, каким Вернадский подвергался в советское время, наносили вред самой науке. Не приходится доказывать, что эта деятельность Вернадского имеет прямое отношение к величайшему событию, свершившемуся в то время в мировой науке, которое почти единодушно было названо парадигмальным переворотом, и привело к смене классической науки Ньютона новой научной эпохой. Однако аналитический раздел науки не может похвастаться ясностью признаков этого феномена, особенно в хронологическом виде, и, если в истории науки отсутствуют чёткие познавательные критерии данного парадигмального переворота в целом, то тем более не имеется конкретных данных о персональной роли Вернадского в этом явлении.

А между тем знаменательно, что само это явление оказывается приуроченным к достаточно определённому рубежу, к которому возможно привязать начало нового судьбоносного акта в истории науки. Такой точкой отсчёта может послужить период времени, когда на протяжении 10 лет, то есть исторически одномоментно, появляются работы в разных отраслях науки, сыгравшие эпохальную роль в своих дисциплинах: 1859 год – «Происхождение видов путём естественного отбора» Чарльза Дарвина; 1866 год – «Опыты над растительными гибридами» Грегора Иоганна Менделя; 1866 год – «Рефлексы головного мозга» И.М.Сеченова; 1867 год – I том «Капитала» К.Маркса; 1869 год – периодический закон Д.И.Менделеева. Нам неизвестна причина появления этого «золотого десятилетия» Х1Х века и в этом отношении оно суть наибольшая мистерия науки, но нам хорошо известны ошеломительные его последствия. (Если опираться на эти основания «золотого десятилетия», – таинство рождения и огромное значение для науки, – то возможно в число явлений «золотого десятилетия» включить дату рождения В.И.Вернадского – 1863 год).

Изучая историю научной мысли, Вернадский обнаружил, что творческая активность человека проходит резко неравномерно и асинхронно, через отдельные взрывы научного творчества или, как он их называет, «пульсации талантливости». Учёный на основе огромного количества исторических фактов пришёл к выводу: «Этот бурный поток нового, ускорения хода научных достижений, когда в немногие десятилетия достигается то, что обычно создаётся в столетия или в тысячелетия, очевидно, является проявлением какой-то силы, связанной с духовной творческой энергией человека» (1988,с.216) «Золотое десятилетие» Х1Х столетия относится, несомненно, к разряду такой «пульсации талантливости», но только высшего порядка, и как таковой, олицетворяет в себе новую научную эру. Субъективные качества и способности Вернадского-учёного, таким образом, функционировали на фоне объективных (внешних) тенденций и потенций нового научного духа, и без знания общих особенностей этого последнего новаторская и лидирующая роль Вернадского в русской науке не могла быть опознана.

Познавательный центр тяжести «золотого десятилетия» выпадает на «Теорию происхождения видов» Ч.Дарвина, которая представляет новое человеческое знание, отличное от классического ньютоновского, в двух аспектах: физическом и биологическом. Физический аспект значится в том, что детерминистские (каузальные, необходимые, причинные) отношения вещей и явлений в природе, на которых построена научная картина мира в классическом мире Ньютона, как единая гармоническая сфера, «где всё связано со всем», замещается случайными, стохастическими, вероятностными порядками. Впервые это обстоятельство было отмечено в марксизме, и Фридрих Энгельс проницательно указал: «Дарвин в своём, составившем эпоху, произведении исходит из самой широкой, покоящейся на случайности, фактической основы. Именно бесконечные случайные различия индивидов внутри отдельных видов, различия, которые могут усиливаться до выхода за пределы видового признака и у которых даже ближайшие их причины могут быть установлены лишь в самых редких случаях, именно они заставляют его подвергнуть сомнению прежнюю основу всякой закономерности в биологии – понятие вида в его прежней метафизической окостенелости и неизменности. Но без понятия вида вся наука превращается в ничто. Все её отрасли нуждались в понятии вида в качестве основы: чем были бы без понятия вида анатомия человека и сравнительная анатомия, эмбриология, зоология, палеонтология, ботаника и т.д.? Все результаты этих наук были бы не только поставлены под сомнение, но и прямо-таки упразднены. Случайность опрокидывает существовавшие до сих пор понимание необходимости. Прежнее представление о необходимости отказывается служить. Сохранить его – значит навязать природе в качестве закона противоречащее самому себе и действительности произвольное человеческое определение, значит тем самым отрицать всякую внутреннюю необходимость в живой природе, значит вообще объявить хаотическое царство случая единственным законом живой природы « (1955,с.174-175).

Итак, в европейской науке родился новый тип мышления: стохастические, вероятностные зависимости вытеснили в научном познании каузальный ньютоновский образ. Во время, последовавшее за «золотым десятилетием», в позитивистской науке Европы вероятностные представления были теоретическим приоритетом, и теорией вероятностей, в глубинной основе, были созданы и теория относительности Альберта Эйнштейна, и теория квантов Макса Планка, и, в целом, фундаментальные начала новейшей науки. Апофеоза это направление достигло в теплофизической школе Ильи Пригожина, где основательнее всего был провозглашён отказ от классической схемы Ньютона и извещено создание новой научной картины мира, то есть сказано о производстве парадигмального переворота. И.Пригожин и И.Стенгерс записали: «Идеалом классической науки была «прозрачная» картина физической Вселенной. В каждом случае предполагалась возможность указать причину и её следствие. Но когда возникает необходимость в стохастическом описании, причинно-следственная часть усложняется. Мы не можем говорить более о причинности в каждом отдельном эксперименте. Имеет смысл говорить лишь о стохастической причинности. С такой ситуацией мы столкнулись довольно давно – с возникновением квантовой механики, но с особой остротой она дала о себе знать в последнее время, когда случайность и вероятность стали играть существенную роль �