Онтологические прогулки

Какую бы позу ни принимали естествоиспытатели, над ними властвует философия. Вопрос лишь в том, желают ли они, чтобы над ними властвовала какая-нибудь скверная модная философия, или же они желают руководствоваться такой формой теоретического мышления, которая основывается на знакомстве с историей мышления и с её достижениями… и те, кто больше всех ругают философию, являются рабами как раз наихудших вульгаризованных остатков наихудших философских учений

Фридрих Энгельс

Если наука должна расширить наше действие на вещи и если мы можем действовать, лишь используя как орудие инертную материю, то наука может и должна и впредь обращаться с живым, как она обращалась с инертным. Но, разумеется, чем больше она углубляется в жизнь, тем более символическим, относительным, зависящим от случайностей действия становится даваемое ею знание. Поэтому в этой новой области науку должна сопровождать философия, чтобы научная истина дополнялась познанием другого рода, которое можно назвать метафизическим. Тем самым возвышается всякое наше познание, и научное, и метафизическое. Мы пребываем, мы движемся, мы живём в абсолютном. Наше знание об абсолютном, конечно, и тогда не полно, но оно не является внешним или относительным. Благодаря совместному и последовательному развитию науки и философии мы постигаем само бытие в его глубинах.

Анри Бергсон

Академик В.И.Вернадский принадлежит к тому уникальнейшему виду исследователей, необходимость в которых не уменьшается со временем, а увеличивается, имя и дела которых не только не знает истребляющей власти времени, но само настоящее время высказывает настоятельную потребность в их постижениях. Особенность этой потребности в отношении к познанию Вернадского состоит в том, что востребование Вернадского сопровождается не столько оценками сделанного им, какое проявляется с прогрессирующей наглядностью, сколько в ощущении острой нужды того, что не было создано самолично, но что предопределяется в недрах его мыслительного наследия. За более, чем шесть десятилетий, прошедших со времени кончины Вернадского, не появилось ни одного творца научных ценностей, кто мог бы приблизиться хотя бы на орудийный выстрел к глубине мышления Вернадского, к широте его научного кругозора, к смелости его творческих постижений. Поэтому интерес к Вернадскому так актуален в наше время, ибо на фоне всеобщей стагнации мысли современного периода русского духовного потрясения в перлах мысли Вернадского заявляет о себе некая альтернатива этому загону проницающей способности русского духа.

Последняя попытка извлечь из научной мудрости Вернадского эту самую альтернативу принадлежит Г.П.Аксёнову (Аксёнов Г.П. «В.И.Вернадский о природе времени и пространстве. Историко-научное исследование». Изд. ИИЕТ, М., 2006), который с завидной эмоциональной силой доказывает, что панацея содержится в незнаемом ранее учении Вернадского о времени-пространстве. Было бы ошибкой причислить аналогичную попытку Аксёнова к тривиальному опыту изучения творчества Вернадского, за которым уже значится титул «вернадсковедения». Во многих отношениях означенное сочинение представляет собой явление само по себе, обладающее единоличной значимостью. Из числа этих отношений самым существенным является то, что исследование Аксёнова было произведено по решению и инициативе академического Учёного Совета Российской Академии Наук, и получило рецензионное дозволение ведущих специалистов, то есть работа Г.П.Аксёнова в полной мере претендует на роль официальной позиции штаба современной российской науки в так называемом «вернадсковедении».

Это положение усугубляется за счёт научного престижа органа, поспешествовавшего исследованию Аксёнова – Института истории естествознания и техники, который был основан Вернадским в 1926 году в виде Комиссии по истории знаний (КИЗ). С момента своего основания институт сохранял вольнолюбивый дух своего великого основателя, временами не только оппонируя, но и отвергая догматические потенции советской науки в момент её торжества. На страницах печатного органа института, журнала «Вопросы истории естествознания и техники» (ВИЕТ), профессор В.Л.Эфроимсон печатает статью с красноречивым титулом: «Дальнейшее развитие и метастазирование организованной преступности в советской науке и её последовательная гангстеризация» (ВИЕТ, 1989 №4). Здесь же впервые была изложена подлинная причина пресловутой генетической дискуссии в советской биологии («лысенковщина»), приведшей к полному искоренению остатков величественной русской (дореволюционной) науки, и по настоящее время это объяснение не находит понимания. Доктор биологических наук М.Д.Голубовский написал: «Ещё недавно казалось, что лысенковщина – нечто уникальное для советской науки и культуры и касается лишь биологии, что это результат случайного захвата власти в ней малокультурным Лысенко. Теперь очевидно, что уже задолго до воцарения Лысенко, в конце 20-х годов, произошла «фронтальная деструкция культуры и социогуманитарной мысли», а место философии занял суррогат веры, «невежественно-агрессивный по отношению к общечеловеческой культуре и атмосфере свободного научного поиска» (ВИЕТ, 1990 №3, с.79).

В исторической действительности «суррогат веры», – а им является ленинская система воинствующего материализма, – занял место советской философии по времени ранее, чем указано в статье Голубовского, – в результате государственного большевистского переворота 1917 года, и результатирующая духовная «фронтальная деструкция» не могла не коснуться прежде и более всего ноуменальной продукции Вернадского. Благодаря Аксёнову из архивных темниц было извлечено немалое количество ценных дневниковых записей, эпистолярных писаний, содержащих порой больше крупиц мудрости, чем научные тексты, а также запрещённые в свое время творения великого учёного; подтвердилось «скорбное» определение академика Б.С.Соколова о Вернадском как «фигуре умолчания»; выяснилось, что такие шедевры, как «Живое вещество», «Философские мысли натуралиста», «Научная мысль как планетное явление» не были отредактированы автором, и являются, по сути, купюрами и сборником статей, удовлетворивших цензуру. Аксёнов первый открыто и во весь голос заявил о том, что молчаливо признавали современники Вернадского и всегда подозревали его верные последователи: виновником обскурантизма Вернадского является не кто иной, как советская (пролетарская) наука per se (в чистом виде), называвшая себя в советской философии «социальным институтом». Здесь авторитетно оглашается, что «советская идеологическая обстановка» более всего способствовала «загублению» гения Вернадского, в силу чего он, обладающий необозримым запасом знаний при фантастической эрудиции, не создал своей науки и даже целокупной теоретической системы. Аксёнов подтверждает: «По этим причинам работа над биологическим временем продолжалась не настолько интенсивно, как хотелось бы, она была фрагментарной. Поэтому она и остановилось на уровне учения, а не стала развитой теоретической наукой с четко осознанными постулатами, системой аксиом, эмпирических обобщений и выводов из них, имеющих общенаучное значение и широкую область применения. Учение есть более размытая, не дошедшая до нужной степени рафинирования теория, которая могла бы иметь прямое применение». Этот вывод, который в своём трактате «Загубленные гении России» я делал из разрозненных фактов, Аксёнов перевёл в неоспоримые исторические свидетельства, а потому моя сентенция, что в советское время Вернадский находился «под домашним арестом» утрачивает значительную долю метафоричности. В последнее время (1991 г.) И.А.Тугаринов опубликовал новые архивные материалы, где действительность по попранию научных творений академика В.И.Вернадского превосходит все предположения и догадки. Так, в тематический план Института генезиса минералов и горных пород на 1933 год была включена тема: «Идеализм в минералогии (критика теорий академика В.И.Вернадского)»; если нынче происходят научные чтения имени В.И.Вернадского, то при жизни учёного тема «Критика теорий В.И.Вернадского» была традиционной и обязательной среди научных докладов. Такого организованного и массированного поношения учёного история научных знаний не знала. Обстановку и атмосферу, царивших в советском социальном институте того времени, красноречиво характеризует реально случившийся курьёз: в 1932 году некто Н.М.Федоровский выступил с критикой бытовавшей классификации минералов, где отметил: «Помимо реакционности по существу эта номенклатура ещё реакционнее и по самой форме, так как заставляет нашу молодёжь заучивать в названиях минералов название бывших царей, министров, генералов и тому подобных деятелей старого режима»

Именно убеждённая оппоненция Вернадского идеологии ленинской философской системы даёт более всего оснований видеть в его воззрениях корни альтернативы обанкротившейся директивы воинствующего материализма в научной области. Но, невзирая на важность этого фактора, к тому же впервые явленного в качестве стимулятора, он остаётся всё же внешней причиной, а мыслительное творчество Вернадского обладало некоей внутренней составляющей,, какая не была понятна в своей сущностной основе его научными коллегами и приверженцами, вне какого-либо отношения к политико-идеологическим делам. Это свидетельствует единственно о том, что Вернадский, будучи лидером русского естествознания, самолично нёс в себе особую научную доктрину, характеризующего его как индивидуального творца научных ценностей. Аксёнов приложил немало усилий, чтобы доказать, что такой научной доктриной у Вернадского выступает учение о времени и пространстве, – он признаёт, что «… главная цель данного исследования заключается в доказательстве исторического факта, что В.И. Вернадский в течение своей научной жизни создал оригинальную концепцию пространства и времени».

В этом состоит главная, но не единственная, гностическая ошибка Аксёнова: Вернадский не творил учения о времени, Вернадский создавал само время, – и этот хронон истории русской мысли необходимо должен называться временем Вернадского, самый героический период русской мысли. Неоценённое и непознанное до сих пор величие научного подвига В.И.Вернадского заключено отнюдь не столько в его уникальной и величественной научной теории биосферы, – именно это как раз понято и по достоинству возвеличено, – сколько в том, что он стал творцом оригинальной философии биосферы, вместившей в себя новое научное мировоззрение, которое стало на смену классической ньютоновской картины мира. Весть о крушении классической науки и ньютоновско-коперниканского видения миропорядка давно перестало быть возбуждающей новостью в научном мире, но из крупных научных умов, способствующих этому эпохальному перевороту, Вернадский единственный представил альтернативную схему мироздания, в ядре которой намечены контуры новой русской либеральной науки.

Итак, хотя выделение в воззрениях Вернадского оппозиции к государственной советской идеологии слагает аналитическое достоинство сочинения Г.П.Аксёнова, равно как серьёзную особенность продекламированной им официальной позиции современного российского научного истеблишмента, но, как уже говорилось, не в этом состоит внутренняя составляющая того научного комплекса, которое занимает место под названием науки Вернадского. Аналитики упустили главный конструкт порядка, при котором отдельный учёный противостоит компактному коллективистскому догмату, – индивидуальную консистенцию творца. А потому незаурядное аналитическое обозрение творчества Вернадского, выполненное Г.П.Аксёновым, при обилии эминентных эпитетов и панегирического тона, не даёт персонального образа творца, лишено субъективной стороны творений и не указано, в чём конкретно заключена лидирующая роль Вернадского. Хотя Аксёнов заявляет, что «мы должны понять черты творческой жизни учёного», но характеристический портрет Вернадского, данный им, по своему содержанию более рекламный, чем познавательный. Аксёнов повествует: «Он принадлежит к тому типу ученых, которого глубоко интересуют и занимают вопросы и проблемы сохранения явлений природы, причем в гораздо большей степени, чем вопросы и проблемы их изменения. Это, парадоксальное на первый взгляд, качество точнее проявляет нам те черты творческой жизни ученого, которые мы должны понять. При всем историзме подхода к фактам, при всем поиске изменчивости его в конечном итоге направляет главная проблема всего сущего: почему оно существует, если непрерывно изменяется? Что обеспечивает устойчивость явлениям природы, если они непрерывно исчезают? Почему устойчив атом, если существуют излучения, если в земной коре идет непрерывный ток радиоактивного распада и он, в конце концов, разваливается, переходя в другие изотопы или другие элементы в земной коре? Какая сила или силы скрепляют материальные образования, если действует правило энтропии? Эта вопросы в различных сочетаниях и модификациях есть главные в его научной жизни. Подобные же черты научной жизни характеризуют творчество Ньютона, в отличие от Дарвина, которого интересовали причины изменений организмов. Итак, в своей лекции Вернадский углубляется в историю поисков происхождения жизни, которые много веков волновали ученый мир в лице его самых сильных представителей и как ученый-эрудит, находит первое и точное, но давно забытое решение вопроса. Флорентийский врач Франческо Реди в 1668 г. сформулировал принцип биогенеза: все живое только от живого. Иначе говоря, не может быть сейчас и не могло быть в прошлом зарождения живого из косной материи. Всегда новые организмы на любом уровне организации – от бактерии до человека – появлялись только от организмов же. Никакие другие варианты – случайное зарождение в результате стечения массы разнообразных факторов, зарождение сначала самых примитивных видов от различных органических веществ, а потом уж эволюция к сложному или древнее одномоментное зарождение с последующим закономерным развитием уже от организма к организму – никакие такие варианты не имеют места. Нет научных фактов, хотя бы близко подводящих к ним. Весь научный опыт подтверждает принцип Реди. Не имеют успеха и опыты прямого синтеза живого из химических соединений. Живое происходит от живого и так было всегда, на протяжении всей геологической истории планеты. Таков кардинальный факт, который Вернадский связал теперь с вечностью жизни».

Знание субъективных черт Вернадского, как научного деятеля, способно, в противовес официальной позиции, конкретно обозначить те творческие направления постигающей деятельности, которые поставили академика В.И.Вернадского во главе русского естествознания и сделали лидером русской науки. Не числить же единственным достоинством великого учёного факт реставрации древнего принципа, как у Аксёнова? Из дневниковых записей учёного восстаёт неповторимая творческая личность, обладающая сложными и обострёнными субъективными качествами, знанием своих потенциальных возможностей и ощущением своего предназначения, – симбиоз, свойственный только индивидуальному лидеру. В 1920 году Вернадский записал в свой дневник: «Я поставил себе вопрос о моем положении как ученого. Я ясно сознаю, что я сделал меньше, чем мог, что в моей интенсивной научной работе было много дилетантизма – я настойчиво не добивался того, что, ясно знал, могло дать мне блестящие результаты, я проходил мимо ясных для меня открытий и безразлично относился к проведению своих мыслей окружающим. Подошла старость, и я оценивал свою работу, как работу среднего ученого с отдельными, выходящими за его время недоконченными мыслями и начинаниями. Эта оценка за последние месяцы претерпела коренное изменение. Я ясно стал сознавать, что мне суждено сказать человечеству новое в том учении о живом веществе, которое я создаю, и что это есть мое призвание, моя обязанность, наложенная на меня, которую я должен проводить в жизнь – как пророк, чувствующий внутри себя голос, призывающий его к деятельности. Я почувствовал в себе демона Сократа. Сейчас я сознаю, что это учение может оказать такое же влияние, как книга Дарвина, и в таком случае я, нисколько не меняясь в своей сущности, попадаю в первые ряды мировых ученых. Как все случайно и условно. Любопытно, что сознание, что в своей работе над живым веществом я создал новое учение и что оно представляет другую сторону – другой аспект – эволюционного учения, стало мне ясным только после моей болезни, теперь. Главную часть мечтаний составляло, однако, мое построение моей жизни как научного работника и, в частности, проведение в человечество новых идей и нужной научной работы в связи с учением о живом веществе» (Запись от 12.111.1920).

Непонимание этого субъективного обстоятельства непосредственно приводит к непониманию или искажённому пониманию сути миссии творца в науке, а в отношении Вернадского оно оборачивается по смыслу возвращением к оценочным критериям, окутанным ложной патетикой, посредством которых советский социальный институт пытался паразитировать на науке Вернадского. На примере Вернадского можно сделать аналитическую поправку, что изучение творчества создателей научных ценностей вне субъективной стороны творца выходит за пределы собственно аналитической промашки, а тянет на мировоззренческое упущение, что так характерно для периода современного русского духовного потрясения. Красноречивый образец такого познавательного разброда продемонстрирован на электронном портале Kazus.ru (статья «Материал, пространство, время…взгляд»): «Каноническая трактовка Диалектического материализма подвергается в последние годы критике достаточно часто – общеизвестны его логическая абсурдность (при внешнем «правдоподобии»), несоответствие новейшему естествознанию, явное банкротство в социально-экономической сфере... Рассеялась бесподобная иллюзия, само сомнение в которой диагностировалось в недавнем прошлом как гибрид дремучего невежества и нездоровой психики – ибо преподносилась она в качестве не религии, но открытого величайшими гениями всех времен и народов научного абсолюта, согласно каковому закономерность прекрасного будущего начертана на скрижалях самой Природы от начала веков. Страшнее всего то, что она легко принималась на веру – доказывать нужно истину, оптимистическое правдоподобие в обоснованиях не нуждается. Ограниченность естественнонаучной теории выявляется в эксперименте. Порочность мировоззрения, идеологии – с неизбежностью механизма приводит к саморазвалу построенного на нем социума. Что и наблюдаем. Но хотя сейчас и трудно найти серьезного философа, взгляды которого на фоне происходящих в мире событий не претерпели бы за последнее десятилетие существенную переоценку, Диалектический материализм, несмотря на все свои недостатки, остается самой четкой, последовательной и наиболее глубоко разработанной философской доктриной. Предметная же дискуссия возможна лишь при наличии альтернативы».

Хотя Аксёнов козыряет своей брезгливостью к философскому методу исследования, о чём подробно будет сказано далее по тексту, но как раз эта философская путаница не даёт понимания того, что действительно важные представления Вернадского о природе времени и пространства не могут быть в его миросозерцании самоцелью, а суть часть, составной элемент новаторской ноуменальной конструкции – русской либеральной науки. Конспективное обозрение основ русской либеральной науки, оплодотворённой великим русским учёным, составляет замысел данной «Схолии…» – примечания, дополнения к моему трактату «Загубленные гении России». Эта схолия также требует расширения темы о познании (гносеологии) Вернадского, даже более того: потребно признать её за ведущий концепт, ибо схема творческого познания Вернадского, спонтанно предназначавшегося великим учёным в наследство русской либеральной науке, никогда не обсуждалась на вернадсковедении. Схолия, как дополнение к основному тексту о творчестве Вернадского, тем более, если сосредотачиваться на характере познавательного процесса учёного, должна, прежде всего, раскрыть сущность научного мировоззрения русской либеральной науки. Эта новаторская акция сама по себе определяет статус лидирующего положения Вернадского в русской науке.

В аналитических занятиях по изучению творческого наследия академика В.И.Вернадского, так называемом «вернадсковедении», стало трюизмом сопоставлять В.И.Вернадского с европейскими учёными Е. Ле Руа и Т. де Шарденом, что служило как бы негласной основой сравнительной параллели двух познавательных школ – русской и западной. В «Современном философском словаре» (1998) в статье «Ноосфера» записано: «Версия Н., предложенная Т. де Шарденом, в своих наиболее существенных чертах совпадает с теорией В.И.Вернадского, но её изложение носит более «гуманитарный» характер». В этом содержится глубочайшее заблуждение, ибо с этими учёными у Вернадского нет ничего общего именно в познавательном срезе. У Ле Руа Вернадский позаимствовал только термин «ноосфера», а представления де Шардена идеологически чужды постижениям русского учёного, что можно без труда увидеть,