Комментарий |

Рождественский рассказ

 

 

Запах сдобы и хвои стал для Нины Петровны запахом счастья в тот вечер, когда она впервые наряжала ёлку. Время было спать, но её не гнали, и это было чудом, которое она приписала могуществу ёлки. В состоянии транса вешала она на колкие ветки большие шары, посыпанные "сахаром" шишки, странные абрикосы и золотой виноград. Один шар разбился – никто не поругал её, что тоже было чудом.

Она с трудом уснула в ту ночь. Проснулась затемно с мыслью "Елка!" и помчалась босиком по холодному полу в большую комнату. Включив гирлянду, уселась на диване смотреть на разноцветные огни и вдыхать аромат живого дерева, выросшего внезапно в неположенном месте. Под ёлкой скрывался для неё подарок, о котором она узнала только потом.

Из года в год она была "снежинкой". Бабушка крахмалила пачку так, что та стояла горизонтально. Чтобы не смялась в автобусе, её перевозили на такси. Драгоценный кокошник отец выкраивал из обувной коробки, вшивал в картон бусы и "жемчуг", а затем смазывал клеем и обсыпал битым игрушечным стеклом. Черноволосая и плотненькая, маленькая Нина не очень-то подходила на роль снежинки, но она не догадывалась об этом и представлялась себе самой распрекрасной снежинкой на свете.

Бабушка приезжала ставить пироги. Мама тоже могла их печь, но у неё не получались такие пышные, как у бабушки и потому она занималась студнем, варила овощи для салата "оливье" и курицу под соусом "сациви".

Маленькая Нина вертелась под ногами, мешалась и получилось, что она впитала в себя все рецепты вместе с технологиями. В один прекрасный день она смогла без всяких подсказок печь точно такие пироги, какие пекла бабушка.

Муж Нины Петровны, Всеволод Владимирович – инженер, полюбил её пироги. Не нравилось ему, когда она готовила угощения для гостей. Гостей он терпел. Терпел закупку большого количества продуктов и вина, терпел жену в течение суток торчащую у плиты, терпел дюжины грязных тарелок, которые он, обычно сам после застолья перемывал с оскорблённым и мрачным видом. Оживлялся он ненадолго после первого бокала вина, но до этого момента и после он вёл себя так, как если бы кто-то намеренно портит ему жизнь.

Раздражала Всеволода Владимировича и ёлка. Сама идея её вызывала у него досаду. В его семье елок не наряжали – иголки, мусор, пустая трата денег, беречь леса и прочие аргументы исходили от его матери. Жене, для которой новогодняя ёлка так много значила, он уступал, но так, чтобы та в полной мере сознавала, как дорого эта уступка ему обходится.

В год свадьбы, когда где-то в середине декабря, Нина Петровна стала предвкушать ёлку, он постарался и нашёл ей вполне приличное дерево, которое она украсила за отсутствием игрушек яркими капроновыми бантами.

– Смотри, Севочка, благодаря ёлке, комната в коммуналке превратилась в нарядный зал! – радовалась восторженная Нина.

– Чем бы дитя ни тешилось, – сказал он примирительно.

– Ну, Севочка, разве ты не рад? – допытывалась она.

– Рад, – сказал он, бросив взгляд в сторону ёлки, на ветках которой сидели банты, как будто снятые с детских голов. Нина Петровна не заметила равнодушия, – её тепла и счастья хватало на двоих.

С годами, его отношение к Нине Петровне лишилось трогательного компонента, и Всеволод Владимирович стал ёлке сопротивляться: взрослая женщина, а не понимает условности мишуры. Взял он манеру затягивать с покупкой дерева.

Стала она покупать ёлку сама. Брала санки и шла пешком на ближайший ёлочный базар. Не всегда удавалось установить её без посторонней помощи, тогда Всеволод Владимирович брался за топор, пилу и нехотя, с раздражением и с крепким словом, устанавливал дерево в крестовину. В день установки ёлки они всегда ссорились. Она плакала, досадуя на себя: "Ну непраздничный человек, ну и что? Умей радоваться сама!" Но радости в одиночку не получалось. Все попытки реанимации её только ещё более опускали настроение. Сама ёлка с её яркими игрушками и мигающими гирляндами служила назойливым напоминанием отнятой радости и какой-то её, Нины Петровны, вины.

Подросли дети. Их зацепило волшебство ёлочной традиции, и они тоже стали её жрецами. Когда они выпорхнули из гнезда, жизнь Нины Петровны совсем заледенела. Неприятные стороны характера Всеволода Владимировича заметно гипертрофировались. Не было такой области в их семейной жизни, куда бы он ни сунул свой нос, но главное, он совершенно не переносил проявлений радости у жены. Она, в свою очередь, перестала выносить мужа.

Вампирыч ты, а не Владимирович, – сказала Нина Петровна однажды и сильно озлобилась при этом. С ёлкой было покончено: она решила пожертвовать ею ради покоя в доме. Гости уже давно не приглашались.

– Вот и хорошо, – сказал Всеволод Владимирович удовлетворённо.

Наступил момент, когда она выработала все свои эмоциональные ресурсы и подала на развод, будучи сорока девяти лет. Развелись легко. Всеволод Владимирович был сначала ошеломлён, а потом успокоился. Они разменяли квартиру и устроились в разных концах города.

После разъезда ей понадобился год, чтобы прийти в себя и начать улыбаться. Беззаботный хохот долго ещё к ней не возвращался. Улыбнется слегка, а глаза грустные.

Наступил конец декабря. Дети – далеко, сотрудники и подруги – со своими семьями. Кто же будет приваживать в дом моложавую разведёнку, недурную собой и известную своими кулинарными способностями?

После череды безъёлочных лет предвкушала она ёлку без нервотрёпки. Игрушек было целых два ящика – с ёлками дело обстояло неважно. Она купила две маленькие однобокие худышки и связала их вместе. Получилась приличная ёлка, которую она установила в цинковое ведро с камнями и песком. В ведро наливался специальный раствор из сахара, борной кислоты и других добавок.

Первая игрушка – мельница из дутого стекла, доставшаяся ей в наследство от родителей, вызвала в ней бурю эмоций. Плакала, наряжая. К полуночи она зажгла гирлянду, выключила свет и села в уголок дивана. Впервые за много лет ёлка была ей не в упрёк, а в утешение.

Тридцать первого, чтобы не грустить, она легла спать рано, поставив будильник на без пяти двенадцать. Он зазвонил, она налила в бокал красного вина за здоровье и счастье своих детей из заранее открытой бутылки и, выпив его, снова уснула. Шампанское купить не решилась – боялась, не сможет откупорить бутылку. Первого она поехала на семейное кладбище с еловыми ветками, перевязанными красной и золотой тесьмой.

Чтобы перестать жалеть себя, Нина Петровна записалась на аэробику при Дворце Культуры и была права: от движения под музыку прибавилось тонуса, улучшилось настроение. Одинокая жизнь со временем показалась ей гораздо менее одинокой, чем в замужестве. Год пролетел с бешеной скоростью. "Что же сталось за это время? – думала она, – аэробика, поездка к детям, пятидесятилетие, отмеченное скромно: подруги пригласили её в ресторан. Работа, конечно. И вот уже октябрь… а там и ёлка". При мысли о ёлке сердце её привычно сжалось.

Как-то вечером она просматривала газету. Боже, какие только объявления люди не помещают! Ей пришла в голову мысль. Она взяла ручку и написала:

"Того, кто любит новогоднюю ёлку, прошу написать. Автор лучшего письма поможет мне нарядить мою ёлку и встретит Новый год со мной за праздничным столом".

Из текста не был ясен пол или возраст подателя, из чего следовало, что Нина Петровна не была расположена к идее завязывания интимных знакомств по объявлению в газете. Не представляла она и последствий опрометчивого поступка. Ей пришлось поехать за письмами с мешком. Писали мужчины и женщины, старики и дети. Все – об одиночестве: от крика и до беспомощного и невнятного лепета. Каково было читать такие, например, строки:

"Меня зовут Нина. Я живу в детском доме. Мне пятнадцать лет. Я никогда в жизни не наряжала ёлки (нам её наряжают в пионерской комнате воспитатели) и не была на праздничном обеде. Я так хотела бы нарядить ёлку! Если Вы пригласите меня, то я буду помнить Вас всю жизнь".

Или:

"Я очень беден. Писать не мастер. К ёлкам отношусь нормально. Праздничного обеда после смерти жены не видел уже восемь лет. Я не напрашиваюсь и литературно писать не умею, но, на всякий случай, имейте меня в виду".

Другая писала:

"Боюсь стать самоубийцей. Под Новый год особенно трудно удерживаться на поверхности, потому что он так больно напоминает о том, что могло бы быть, но не случилось, и уже никогда, НИКОГДА не случится. Но Ваше объявление…"

Она читала исповеди одиноких, несчастных людей, когда-то приобщённых к таинству новогодней ёлки. Их одиночество было сродни её одиночеству, но её положение было лучше многих – голодных и сирых. Особенно трогали письма с приглашениями: её приглашали семейные и одинокие, не зная ни пола автора объявления, ни возраста, ни что она за человек.

К концу ноября она уже утонула в письмах. Тогда она решила искать помощи. Прихватив тяжёлый мешок с письмами, она пошла к заведующей Дворцом Культуры, где занималась аэробикой. Татьяна Фёдоровна приняла Нину Петровну, по её словам, как какой-нибудь канцлер. Золото шёлковых оконных штор перекликалось с золотом её серёг, выполненных в виде овальных зеркал с барельефами львиных голов. Подперев подбородок пухлой кистью в изыске текучего бриллианта, норовящего лилово-синим искрением прорвать поверхностное натяжение драгоценной капли и пролиться, выслушивала она сбивчивый рассказ просительницы. Терпения её хватило ненадолго.

– Простите! Ёлка, обед… У нас есть программа для одиночек: "Счастливый случай". Мы охватываем…

– Случай… – начала было и осеклась Нина Петровна.

Случай, – подтвердила Татьяна Фёдоровна. На Нину Петровну напал смех. Заведующая смотрела сначала недоумённо, потом неприязненно. – Что тут смешного? – призвала она к порядку.

Нина Петровна тоже призвала себя к порядку.

– Да так… глупость, – сказала она серьёзно. – Почему-то "случка" пришла на ум.

Татьяна Фёдоровна секунду пребывала в том выражении лица, которое свидетельствует о работе мысли. Мысль сработала, и, как следствие этого, она разразилась неожиданно мелодичным смехом.

– Понимаете, Татьяна Фёдоровна, эти люди, они даже не знают кто я – мужчина или женщина, старик или студент. Элементарная нужда в человеческом тепле и празднике. Некоторые, наоборот, хотят поделиться праздником, потому что заподозрили во мне дефицит такового. На этих у меня будет опора. Учитывая этот вопль человеческий… – Нина Петровна оторвала мешок от пола и уронила его на место, – может быть вы могли бы помочь мне организовать что-то для этих людей в клубе.

– Для вас или как, – поинтересовалась завклубом.

– Не для меня, упаси Господь! Я останусь инкогнито. У вас большой опыт работы по организации праздников. Посоветуйте мне, что в принципе можно было бы предпринять, к кому можно обратиться за помощью. Вот! – она достала из мешка пачку писем, стянутую резинкой, и положила перед ней. – Прочтите хотя бы одно письмо.

Завклубом вытянула конверт из середины пачки, прочла обратный адрес, вынула письмо и углубилась в него. Из канцлерского её лицо превратилось в обыкновенное. Прочитав, она со вздохом сложила письмо обратно в конверт.

– Театр, – сказала она.

– Театр? – переспросила Нина Петровна в недоумении?

– Театр. У них есть большой зрительный зал, длинное узкое фойе, которое они традиционно украшают двенадцатью небольшими ёлками. Попробуйте театр. Пусть они разрешат вам свои ёлки украсить. Для них это будет хорошая реклама. Я с главным режиссёром на ножах, так что ходатай из меня для вас не получиться. И хочется мне сказать вам, Нина...

– Петровна.

– …Петровна. Всех не обогреешь. Вы кто вообще?

– Инженер.

– Ну вот. Чтобы людей любить, начинать надо со своих. Мужа, детей, престарелых родителей… – Она замолчала, подняв голову к потолку, с которого свисала бронзовая люстра, лицо её приобрело отсутствующее выражение.

– Что ж, Татьяна Фёдоровна, спасибо. Попробую сходить в театр.

Заведующая посмотрела сквозь Нину Петровну, лицо её стало проясняться и становиться осмысленным.

Идея! – воскликнула Татьяна Фёдоровна. – У меня сын на телевидении. Он ухватится за сюжет. – Сидеть! – приказала она вставшей было Нине Петровне и принялась звонить по телефону.

– Андрея Палыча!

Сына не оказалось на месте.

– Так! Давайте мне ваш домашний телефон.

Нина Петровна пришла домой усталая, с ощущением будто заболевает: драло горло, и на носу повисла капля. Ей хотелось принять горячий душ, но она боялась прозевать звонок от Андрея Павловича и расположилась у телефона с чашкой горячего чая. И правильно поступила – звонок последовал и был обнадёживающим.

Сын завклубом вызвался тотчас приехать. Она принялась приводить в порядок себя и вокруг. Андрей, совсем молоденький, не в маму тщедушный длинноволосый парнишка, приехал не один, а со своим начальником Петром Гавриловичем – редактором программы "Город и горожане", которого он назвал "мой босс". Втроём они разработали примерный план действий и распределили обязанности. Босс брал на себя театр, Андрей – написание сценария, а Нина Петровна – работу с письмами и организацию обеда.

– Помощь понадобится – звоните, – сказал на прощание телебосс.

Времени было в обрез, денег – и того меньше. Она позвонила одной из самых эмоциональных и красноречивых своих подруг и, объяснив ситуацию, попросила обзвонить по списку всех друзей с просьбой о посильной помощи. Все, как один, откликнулись. Были обещаны тазы "оливье", озёра студня, пироги – противнями, морсы – вёдрами, а так же капуста и огурцы домашнего посола.

Пошла Нина Петровна и к батюшке Николаю, которого знала всего ничего. Месяца два назад решила пойти на первую в своей жизни исповедь. Батюшка Николай – красивый и строгий мужчина назвал аборты детоубийством, осудил её за развод и за чтение бесполезной литературы. Ушла Нина Петровна от него одновременно подавленная и просветлённая. Об абортах она сама жалела. Надо было свой род множить, а не работать за сто двадцать рублей в месяц. Пускай бы Всеволод искал дополнительные заработки – меньше бы дома на мозги капал.

Батюшка Николай выслушал её рассказ об объявлении, о неожиданном обвале писем одиноких людей и молвил:

– Вы, Нина Петровна, ангелом были направляемы по Божественному замыслу. Дабы открылось вам, какой голод на Руси по любви, как слаб народ наш перед лицом одиночества. И не только перед лицом одиночества слаб он. А одинок и слаб он, потому что без Бога в душе. Церковь православная – это ведь дом с открытыми дверями для всех тех, кто вопиёт об одиночестве. Здесь нет одиночества. Здесь любовь и Бог, который всегда в помощь. Вот ёлка – это ведь символ, так?

– Символ, – согласилась Нина Петровна.

– И даёт радость или отнимает, в зависимости от обстоятельств. А вера, душа моя, она только даёт, какие бы ни были обстоятельства. Вера – это сила.

– Но я не могу отослать моих одиноких в церковь. Они воспримут это, как религиозную пропаганду. Я просто хотела бы для них праздника.

– А от меня чего ты хочешь?

– Благословения и, если понадобится, вашего участия.

– Благословляю тебя, раба Божия Нина, на дело доброе. И держи меня в курсе. Подарки какие дарить будешь?

– Печенье испеку, – есть замечательный рецепт. Каждое величиной с ладошку. Глазурью напишу что-нибудь, заверну в целлофан и завяжу лентой.

– Это хорошо. Попрошу матушку, чтобы помогла тебе.

Режиссёр городского театра Минипольский не только не пришёл в восторг от намечаемого мероприятия, он демонстрировал все признаки крайнего раздражения..

– Ну какая на хрен это реклама театру! – воскликнул он, услышав о проекте. – Нас просто используют для слащаво-сентиментального спектакля, авторами и актёрами которого мы не будем. Я вижу себя и труппу в идиотском положении лакеев, обслуживающих пир!

– Но вы реально покажете свой спектакль! Да, он будет благотворительный… – начал аргументацию Гаврилыч, но мы пригласим спонсоров…

– Не выкручиваете мне руки! Вы говорите: "Да, он будет благотворительный", а мои актёры кушать должны, как вы думаете? Почему вы за их счёт благотворительствуете? Вы актёров спросили, хотят ли они благотворительствовать? Причём не солдатам- защитникам Родины, не в доме престарелых, а надёрганной из толпы разношёрстной группе депрессивных маньяков. Блажь!

– Подождите, Пётр Гаврилович! – вмешалась Нина Петровна. – Господин Минипольский не видел мешок с письмами и не читал их. – Она достала пачку писем, перехваченную резинкой, и передала ему. – Прочтите, хотя бы одно письмо…

– Да зачем мне читать, я и так знаю!

– Нет, вы всё-таки прочтите, – настаивал Пётр Гаврилович.

– Ну зачем меня за нервы? – застонал режиссёр. – Я знаю, вы – гуманные, добрые, а Минипольский – Бармалей. Ему нет дела до людей, которых он не знает, в глаза не видел и сомневается в достоверности их страданий. Минипольского волнуют те люди, которых он знает, за которых он отвечает и чьи страдания для него достоверны. А дальше – энтропия, похолодание конечностей и ужас остывающей вселенной. Минипольского мало. Он хоть и польский, но мини.

Снова вступил Пётр Гаврилович:

– Аркадий Сергеевич, мы понимаем ваши сомнения. Но, во-первых, виновница всего этого, Нина Петровна, намерена оставаться инкогнито. Ей лавров не надо, ей бы загнать в бутылку, вызванного ею джина. Хотя эта женщина – причина возможного праздника, она будет всего лишь одной из толпы мечтающих наряжать ёлку в обществе любителей наряжать ёлку. Давайте так: вы будете соавтором сценария, ведущим праздника, голосом за кадром. Мы сделаем праздник и фильм. Праздник для людей – и это будет чистая благотворительность. Но фильм… – Пётр Гаврилович сделал паузу. – …фильм мы можем продать.

– Вот это уже теплее, – оживился Минипольский. – Составим контракт.

– На трёх партнёров: студию, Нину Петровну и вашу труппу.

– А что Нина Петровна будет делать в контракте? Она же в толпе!

– Да мне ничего не надо, – сунулась было она, но Андрей её остановил:

– Надо! – сказал он, пристально глядя ей в глаза.

– Она же сама отказывается, – недоумевал Минипольский.

– Уже не отказывается, – успокоил его Пётр Гаврилович.

Ошеломлённая Нина Петровна притихла.

– Хорошо, пишите контракт, сценарий, а отчитываться, – всем – передо мной. Пожалуйста. Каждый день. И вы, и вы, и вы! – указательным пальцем Минипольский провёл перед каждым из сидящих короткую вертикальную черту.

Все были только рады, – Минипольский был хорошим режиссёром.

Для Нины Петровны последовали дни бешеной гонки. Она взяла отпуск без содержания. Приехал сын Митя с выражением недоумения на лице, которое не оставляло его вплоть до отъезда. Вместе с Митей они день и ночь сочиняли ответы. Одни получили развёрнутые письма, другие пригласительные открытки с указанием места, времени и события. Андрей, Пётр Гаврилович и Минипольский работали над сценарием, при этом телевизионный босс сам звонил Нине Петровне и рассказывал в деталях, как и что. Интересны были его отчёты о посещениях будущих героев фильмов по месту их жительства. Когда он передавал ей разговор с детдомовской девочкой Ниной, оба всплакнули.

– Я приглашу её к себе на Новый год, – сказала Нина Петровна.

– И меня пригласите, – попросил Пётр Гаврилович.

– И Вас? – удивилась она.

– Я пошутил, – засмеялся телебосс.

Двадцать шестого декабря с полудня драмтеатр стал наполняться странной публикой. Каждому приглашённому прикалывалась на грудь снежинка с именем, и давались инструкции, куда идти и что делать.

Возле каждой из двенадцати ёлок стояли ящики с игрушками, и закипала работа. Самых застенчивых, топчущихся на месте, подбирала массовик-затейница Снегурочка и отводила на сцену, где для них была предусмотрена отдельная ёлка. В обществе себе подобных они быстро освоились и нарядили ёлку быстрее незастенчивых, чей порыв был сдерживаем лицами, специально поставленными для этой цели.

Нина Петровна наряжала ёлку в фойе.

– Ну, что вы, Игорь! – восклицала она. – Как можно голубой шар вниз! Это же небо! – Игорь становился на скамейку и, примеривая шар к месту, смотрел на Нину Петровну вопросительно. Она согласно кивала. Сын её Митя был занят подготовкой праздничного стола. С пяти утра он собирал пироги и салаты, объезжая город на микроавтобусе, принадлежащем театру. Кое-что пожертвовали рестораны по просьбе Татьяны Фёдоровны. Нина Петровна знала, что на Митю можно положиться, но всё же тревожилась: успел бы!

По соседству звучал голос отца Николая:

– Матушка, ты уже достаточно навешалась игрушек. Дай Нине, она и повыше тебя будет.

– Я уже три шара повесила, батюшка, – отвечала детдомовская девочка Нина. По голосу чувствовалось, что она неробкого десятка. Возле каждой ёлки стихийно возникали лидеры, симпатии, маленькие и большие разговоры, но всё это имело приглушённый тон. Все знали, зачем и почему они пришли сюда, и вели себя осторожно и выжидательно.

Понадобилось около часа, чтобы ёлки заблистали. Грянула музыка, все были приглашены в зал. Минипольский выступил с краткой, но блистательной речью, в которой упомянул скромную женщину, по чьей доброй воле все собрались на этот праздник. Когда он сказал: "Она среди нас, но пожелала не раскрывать своё имя", все стали озираться по сторонам, и Нина Петровна стала озираться, чтобы не выдать своего присутствия.

Начался концерт из номеров, подготовленных актёрами театра. Номера были такие, что публика то смеялась, то плакала. Тем временем в фойе накрывались столы. После первого отделения были распахнуты двери в фойе: публике открылись горы румяных пирогов и масса другой снеди. Отец Николай благословил праздник, еду и собравшихся. Начался пир под звуки весёлой музыки. Актёры расселись в костюмах вперемешку с приглашёнными, развлекая их шутками. Всем налили по глотку шампанского, и Минипольский сказал тост, смысл которого заключался в том, что счастье в нас самих и чем больше мы делимся им, тем больше его остаётся в нарушение законов физики.

– С наступающим Новым годом! – заключил он. Артисты театра подхватили пожелание хором и скоро его скандировали все. Концерт был продолжен, за ним последовали танцы и розыгрыш призов. На прощание у самого выхода каждый получил большое печенье с красивой надписью глазурью в прозрачном целлофане, перевязанном белой ленточкой.

– С Новым годом и Рождеством Христовым, Виктор! – прочёл на своём печенье небольшого роста мужичонка в длинном пальто. – Хорошо было. Спасибо! – И, обращаясь к спутнице, – только вот что: ну какой праздник без гармошки? Как так не догадались гармониста пригласить? Ума не приложу!

Группа операторов во главе с Андреем работала всё это время в поте лица. По сценарию должны они были проводить некоторых участников до дома. Нина Петровна беспрестанно жалела об отсутствии Петра Гавриловича – он был занят в другой программе. Домой она вернулась выжатая, как лимон, довольная тем, что праздник позади.

– Ну, мать, свалили, слава Богу, – сказал Митя. – Больше, пожалуйста, не давай объявлений. Родители, однако! – В голосе его звучала покровительственная и слегка насмешливая нотка. Утром он уехал в своё Подмосковье.

Она с нетерпением ждала звонка Петра Гавриловича, чтобы рассказать ему все подробности пережитого. Он позвонил, и она понеслась галопом живописать праздник, но он прервал её предложением встретиться, и она разом поняла, что ждала его звонка не только затем, чтобы поделиться впечатлениями. Она пригласила его к себе, и это был опрометчивый поступок. Не потому, что что-нибудь такое там, а потому что холодильник был пуст. Он тотчас приехал и увёз её к себе на дачу, где жил один. Она осталась жить на этой даче навсегда.

Эта дача так же стала домом для детдомовской девочки Нины, о которой Нина Петровна говорила: "Одним – всё, как нашей Ниночке: и здоровье, и внешность, и ум, и родители, а другим – ничего". Иногда они вместе пекли целую гору пирогов и отвозили их Всеволоду Вампирычу в синем пластмассовом ведёрке, укутанными в льняное полотенце. Тот встречал обеих Нин с мрачным видом, говорил, что ему ничего не нужно, и, тем не менее, тотчас начинал перекладывать пироги из ведёрка в большую эмалированную кастрюлю.

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS