Вчерасегоднязавтра

 

Эссе

 

                                                                                                   Владислав Крылышкин "Река"

 

     Вчера пытался уловить воду в реке, но она ускользала, как этот вёрткий миг. И подступало какое-то бессилие, а может и глубина счастья, что вот она передо мной, однако я не могу её поймать. Могу только чувствовать ее прохладу и движение, шорох и свежесть, пробовать на вкус и оценивать прозрачность,  по сути – слышать её душу. 

     Сегодня опять иду на реку и отчаялся измерить расстояние до неё. Шаги всегда такие разные, как длина наших дней, и куда бы я ни шёл, не могу уйти от себя, наоборот, с каждым шагом возвращаюсь в себя. Иду к себе, чтобы вновь открыть глаза на реку.
 
     Завтра снова пойду гулять, и хочется знать, заканчивается ли когда-нибудь путешествие? Боже, какая ирония, ты всё время странствуешь внутри себя, весь окружающий тебя мир – свидетельство твоего присутствия в самом себе, а ты всё пытаешься куда-то идти, чтобы поймать ускользающую, но никогда не покидающую тебя жизнь. Иначе бы сотни тысяч лет, как тебя уже не было. 
      Вчера смотрел на звёзды и захотел их посчитать, но, пожалуй, понадобилось бы столько лет, сколько звёзд на Млечном Пути. И подступало какое-то бессилие, а может и глубина счастья, что вот они передо мной, однако я не могу учесть каждую. Могу только впитывать их мерцание и радоваться искрам света в бездне тьмы, по сути – сознавать себя видящим. 
    Сегодня опять смотрю в ночное небо и отчаялся охватить одним взглядом все звёзды.   Даже в уме, умеющем делать непроницаемое прозрачным, плоское – ёмким, способном видеть за причиной следствие, за временем – вечность, а так же все шесть сторон куба сразу, я не наблюдаю полную картину неба. Лишь пытаюсь склеить части, собрать несобираемое. 
    Завтра снова буду считать звёзды, пытаться запихнуть их все в своё представление. Интересно, закончится ли когда-нибудь этот азарт? Боже, какая ирония, они всегда рядом, но очень далеки в уме, душа не знает расстояния, однако мир огромен, и он не один, миров столько же, сколько звёзд, ты знаешь об этом, но не видишь, и даже, если что-то видишь, то не можешь сложить. 
    Вчера прислушивался к языкам пламени, хотел познать сокровенный мир огня, но они молчали, болтаясь на ветру. И подступало какое-то бессилие, а может, и глубина счастья, что вот огонь о чём-то говорит, но я не слышу его, прорезает мрак, однако я не вижу дальше себя.  Могу только соразмерить себя с тьмой, её размазанную бесконечность со своей  цельностью, по сути – беспредел содержания с очертанием момента. 
    Сегодня опять смотрю на пламя и удивляюсь его немому красноречию. Слова его просты и гибки, ясны и обжигающи, как откровения сердца и слёзы души. 
Оно – пыл познания, тепло причастия, сжигание себя во вдохновенном порыве и обречение на бездну смысла.  
     Завтра снова брошу себя в огонь жизни. Или я из него никогда не выходил и не выйду, а сознание моё всегда кружилось над ним мотыльком, влекомое пропастью света? Боже, какая ирония, вечно сжигать себя и хотеть этого вновь и вновь, ради мига свободы, ради примирения боли и блаженства. 
     Вчера танцевал с ветром, он кружил меня на холмах между небом и землей, сбрасывал в овраги и снова подымал над их пёстрыми склонами. И подступала тревожная невесомость, а может головокружение счастья, что вот я опираюсь на ветер, и он подхватывает каждый мой шаг, но его не вижу и не могу обнять.  Могу только сравнить со своей душой, которая тоже казалась бы вымыслом, если бы ни боли и радости, ни съеживания и расширения в груди, если бы она ни была, по сути -  пружиной чувств. 
     Сегодня опять служит опорой ветер, он расправляет парус моей воли и бодрит нераздельный со мной мир.   Я не знаю откуда он прилетает и знает ли он сам, куда летит? Он так же радуется своему существованию, как я, и ему некогда  спрашивать себя: откуда, зачем, почему? Даже тишина не знает ответ, ей тоже некогда, она – созерцает. 
     Завтра снова пойду дружить с ветром, какой же танец он предложит мне, если будет тихо? Но как бы ни было, друг всегда рядом, даже если кажется, что его нет, достаточно взмахнуть рукой или сделать оборот – и душа твоя, как джин, исполнит тебя благом и подведет в партнеры целый мир. Боже, какая ирония, стоять по горло в душе – и умирать в одиночестве от жажды.
 
     Вчера взрыхлил землю и бросил в неё семена, посадил саженцы и подрезал виноград.  И подступало какое-то томление, а может и радость причастия, что вот эти малые зерна и скудные ростки, будучи частью моей жизни, как и моё тело, зависят от моей воли, но всё же растут без неё. Могу только участвовать или наблюдать, по сути – видеть и прикасаться к частям целого, ведь зерно и колос – части одного, как человек и Земля, как сознание и мир. 
      Сегодня опять ковыряю землю, удаляю то, что считаю сорняком, что мешает идее сада и скрывает от солнца радости глаз и живота. Но какой смысл в гордости, что ты садовод, творец или философ, когда все дороги уже проложены в вечности и – только части одного Пути? Ты – лишь отрезок выбора, сознание самопознания – признания себя собой и кем хотел бы стать. 
     Завтра снова согнусь над землёй, буду нянькой своей мечты.  Интересно, есть ли предел тяжести и легкости сознания? Боже, какая ирония, будучи сильным, ты выбираешь нечто потяжелее и чувствуешь себя весомым, будучи слабым, ты готов лететь, но крылья твои обмякли. 
     Вчера ходил в лес, общаться с деревьями.  Они были на редкость болтливы, постоянно перешёптывались и слегка раскачивались, с кем-то соглашаясь, а с кем-то нет. И подступала какая-то нерешительность, а может глубокое понимание, что вот мир, как эти деревья, всегда о чём-то говорит тебе, но ты привык слушать лишь отрывок себя. Готов довериться лишь короткой памяти своих мыслей, малому кругу затёртых идей, по сути – кружиться в поле очерченного такими же глухарями места, в театре самовыдвиженцев, ждущих от других токарей признания.  
     Сегодня опять в гостях у деревьев, они говорят тихо, голосом интуиции. Стоит замолчать – и ты сразу слышишь. Но тишина внутри тебя большая редкость,  осколки собственного я любят первые места и лезут суфлировать, вынуждают прислушиваться к сдвинутому на второй план миру. Здесь я понял: слышать себя, не значит слушать лягушачий концерт на болоте рассудка.
      Завтра снова пойду к деревьям, обнимать их шероховатые стволы, прижиматься к ним затылком и смотреть на качели крон. Как долго, прорезая землю и небо, стоят они на своем месте и не скучают быть? Боже, какая ирония, человек бегает, суетится, строит дома или дворцы, но не знает своего места на земле. 
      Вчера подметал осколки разбитого градом стекла, воздух отомстил ему за фальшивую прозрачность, он лучше знает как быть незамеченным. И подступала необъяснимая печаль, а может и глубокое умиление, что вот передо мной притча жизни: кажимость разбилась,  но стала привлекательнее в осколках, а то, что есть осталось незримым и даже растаял след.  Неужто мир – как это разбитое стекло, а за ним пелена Ничто, и поэтому он, по сути – зеркала причуд мечтающей Пустоты, фантазий её разума – привидения замка Вечности? 
     Сегодня новолуние, солнце освещает обратную сторону Луны, которую никто не видит, но она должна быть.  Так пытаешься и ты вообразить кулисы мира, предполагая, что они есть. Может они и есть, но без границ, как суп без тарелки, как вино без чаши, как сознание без формы. 
       Завтра  снова замкнётся месячный круг, и на горизонте луны появится серебряная нить нового цикла. Ни она ли навязала идею вечного возвращения, сна во сне о сне? Боже, какая ирония, ты засыпаешь и просыпаешься без уверенности, что твое пробуждение не очередной сон, и поэтому у тебя  нет даже надежды выйти из последнего сна, но ты продолжаешь стремиться к тому, чего не знаешь, что тебе только снится. Или не помнишь, однако всё-таки знаешь, каким-то десятым чувством, своей уязвимой пятой? 
     Вчера наблюдал, как застряла муха в капле мёда, и убедился, что мёд коварнее денежки, жертве не помог бы даже смелый комарик, он так же увяз бы в сладкой приманке жизни. И подступало какое-то отчаяние, а может и просветление, что вот мир, не то что поймал тебя, он облепил тебя со всех сторон, ты стал заложником самого Себя, неискупимой жертвой. Но иго Его игриво, я бы даже сказал полусладко, не похоже на медовуху, хотя, по сути – так же бьёт по ногам и голове. 
     Сегодня опять изучаю природу мёда. Чем сильнее он закристаллизовался, тем более тягуч и менее прозрачен, похож на жидкое золото. Если богатство это счастье, то чем ты должен быть богат, когда жизнь – несметная сокровищница? Или сокровища ещё надо добыть? Но платил ли ты за то, чтобы жить? Может ты продал Вечность? Ты заплатил Собой?
    Завтра снова буду взвешивать на весах разума золотистую эссенцию жизни. Неужели, когда я крикну сознанию: "Довольно!", мир превратится в черепки? Боже, какая ирония, ты стоишь одной ногой в жизни, другой – в вечности, и какую ногу ни пытался бы вырвать, вязнешь обеими. 
    Вчера пересолил борщ, а может переборщил соли, от перестановки мест слагаемых сумма не изменилась.  Тогда спросил себя: "Возможно ли пережить смерть, испытать смертельные переживания, увидеть Пустоту, когда нет уже видящего и видимого?" И подступило какое-то удушье, а может глубокий смех, что вот я влюбился в жизнь, вижу, что она пуста и переменчива, как сон, что я, в азарте игры, никогда не рассмотрю её получше и не знаю, есть ли в ней кого, по сути – видеть?
    Сегодня опять ем пересоленный борщ. Соль растворилась, её не видно, но ты её сильно чувствуешь. Можно разбавить водой, однако потеряется общий вкус, приходится терпеть. Кому-то он, наверное, недосоленный, а мне соль уже забивает вкус. Может поперчить? 
    Завтра снова, но уже буду доедать пересоленный борщ. Неужели виражи чувств, эти миражи смерти, это бессмертие умирания, всегда будут так сильно притягивать к себе, замещать собою вечность? Боже, так разве это ирония, это жуткое самобичевание: капля за каплей Ты точишь свою уверенность в Себе, пока не расшатаешь Себя до жизни, до затмения снами, до вечного бытия нами.

X
Загрузка