Живая музыка 8. Двойное интервью. Курляндский. Композитор Дмитрий Курляндский отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского

Живая музыка 8. Двойное интервью. Курляндский.

Композитор Дмитрий Курляндский отвечает на вопросы Дмитрия Бавильского

Композиторы, единственные, между прочим, из творчески одаренных людей представляются мне сверх-людьми. Дело здесь даже не в Вагнере, которого, вообще-то, я не очень, а в сумме знаний, навыков и умений, необходимых для адекватной композиторской работы. Сочинение и аранжировка, понимание ситуации и обоснование своих поисков – всё это требует многой мудрости, многих сил и одновременного, компьютерного почти, учитывания такого количества факторов, что сложно не задуматься о каком-то особенном божественном или же, напротив, дьявольском со-участии в сочинении музыки.

Молодые (относительно, конечно) композиторы Сергей Невский и Дмитрий Курляндский самым фактом своего существования назначены в наследники и продолжатели музыкального авангарда. Оба они, и Сергей и Дмитрий, входят в группу «Сопротивление материала» (Сома), ответственную за творческий дух в стане музыкальных авангардистов, а так же за остроту экспериментальных п(р)оисков.

Пишут они разную музыку, по-разному и теоретизируют, хотя есть в их творчестве и творческих установках нечто общее, потому я и решил записать с Дмитрием и Сергеем две параллельные беседы, каждая из которых имеет самостоятельное значение, но, вместе с тем, благодаря набору одинаковых вопросов, позволяет зафиксировать в позициях композиторов не только схожести, но и различия.

Или так – и различия, но и схожести тоже.

Архивисты и новаторы

– Важное замечание: музыка сегодня разная, то есть, это
какие-то совершенно непересекающиеся вселенные, в каждой из
которых говорят на своём собственном языке и им не сойтись
никогда. Развязавшиеся языки настолько разные, что современная
авторская музыка – самое что ни на есть точное воплощение
истории про Вавилонскую башню. Раньше ведь такого не было –
композиторы писали по-разному, но в пределах одной Ойкумены, а
сейчас – композитор композитору марсианин…

– А как же Бах и его дети? Вагнер и Брамс? Чайковский и кучкисты?

– Все они обитали в пределах одной конвенции, разве не так?

– Это мы их так обобщили из сегодня, для удобства. «Гибель богов» и
Венгерские танцы, фольклоризмы и романтический излом – это
такие же взаимоотталкивающие (как будто бы) явления, как
Штокхаузен и Стив Райх.

На самом деле, они каждый по-своему ломали конвенции своего времени
и в истории сложатся в общую, логичную картину. А суть этой
ломки конвенций всегда одна: музыка – это не то, к чему мы
привыкли и с чем уже смирились – музыка всегда другая.

– Композитор Курляндский доигрался до музыки, состоящей из
пауз и до музыки, которую практически беззвучно выдыхают из
духовых… Это напоминает мне методику художников, работающих
со своим телом – каждая новая акция сужает им пространство
маневра. Они уже и какали и трахались и тошнило их и рвало,
члены себе отрезали, тело меняли, самоубийство устраивали.
Даже страшно представить, чем всё это может
закончиться.

– Я уже писал, что к искусству мне более подходящей кажется теория
катастроф. Я не занимаюсь поисками нового – я просто не верю
в новое, но я верю в другость. До пауз и выдохов уже
доигрывались многие – но каждый по-своему, неповторимо и узнаваемо
индивидуально. Страшно представить, что это всё может
закончиться (на самом деле – не может), а чем продолжится –
интересно!

– Музыка ХХ века – вся почти о неуюте и дискомфорте,
гармония и целостность более невозможны, вот музыканты и
представляют осколки однажды разбитого зеркала, так, может быть, имеет
смысл, просто вспомнить о гармонии или, хотя бы, поверить в
её возможность?

– На этот вопрос мне сложно ответить – мой опыт восприятия иной. Я
не испытываю дискомфорта, или каких-либо негативных эмоций,
слушая Лахенманна, или других композиторов, которых я уже
упоминал...

Неуют и дискомфорт – не оппозиции гармонии и целостности, иначе
можно вообразить, что уют и комфорт – их синонимы. Это типичный
рекламный трюк: прокладки с крылышками – гармония и
целостность. Гармония и целостность – категории из той же плоскости,
что и содержание, о котором мы уже много говорили.

– Но разве самые великие сочинители ХХ века, от Стравинского
до Шнитке, от Шёнберга до Гласса, чем дальше тем страшней
забредали в дебри горячечного бреда. Радости мало. «Ода к
радости» кажется невозможной. Даже религиозная музыка (Мессиан,
Пярт) особого оптимизма не производит. Оптимизм странно
завязан на доступность, попсовость. Массовость. Кажется,
оппозиция между эстрадой и серьезными поисками должно проходить
именно тут…

– Все зависит от установки слушателя – если единственный
раздражитель радости для него мажорное трезвучие – то ему следует
купить какой-нибудь филармонический абонемент «незабываемые
встречи с прекрасным» и успокоиться.

Есть же и другие радости – радость открытия, радость узнавания, или
радость неузнавания, радость причастности – их много и они
не зависят от динамики звучания и плотности фактуры. А
оппозиция между попсой и серьезными поисками совсем в другом.
Попса – явление направленное на определенные возрастные
категории и на удовлетворение конкретных физиологических
потребностей организма – из нее вырастают, как из штанов.

– Снова не могу с вами согласиться. Некоторые в попсе живут
до самой старости, до последнего дня своего. И невозможно
заставить их слушать «серьезные» (ну, или, если по-другому
сказать, «живую музыку») сочинения. Я по своим близким знаю:
вот нет у них такой потребности, не сформирована. И я даже не
знаю, что нужно предпринять, чтобы вывести их на новый
уровень осмысления себя и действительности, чтобы заставить их
слушать что-то стоящее…

– Но это не отменяет механизмов воздействия попсы. Желание слушать
должно формироваться в детстве и юности, но это вопрос
образования, доступа к информации.

Этим должны заниматься специальные институции, заинтересованные в
современной музыке. На западе такие институции есть и они
понимают, что их задача не только заплатить композитору,
музыкантам и залам, но и воспитывать аудиторию, причем с детства.
Иначе надобность в этих институциях отпадет сама собой.

Тут вступают уже не эстетические интересы, а чисто рыночные
механизмы институциональной самозащиты. В СМИ идет активная
пропаганда попсы и если ей ничего не противопоставлять все другие
виды музыкального бытования просто исчезнут.

В Европе многие коллективы получают мощную государственную и
муниципальную поддержку «в обмен» на то, что эти коллективы ведут
просветительскую деятельность в школах и училищах.

Коллективы «приписываются» к учебным заведениям, получают там
репетиционную базу и проводят концерты, лекции, образовательные
программы.

И не только в Европе. Совсем недавно мне написала учительница музыки
в младших классах из Аргентины. Она показывала своим
ученикам короткие современные сочинения, которые сама нашла в
интернете (она интересуется современной музыкой).

Детям больше всего понравилась моя «Поверхность» – одноминутная
пьеса для фортепиано. Она попросила учеников нарисовать свои
впечатления и обещала прислать сканированные рисунки. Вот
реальный пример удачной попытки приобщения детей к современной
музыке.

– Вы заикнулись о механизмах воздействия попсы. Каковы они с
профессиональной композиторской точки зрения?

– Попса доступна – она буквально везде. Ее не надо искать – она сама
придет к тебе – из телевизора, из радио, с улицы. Только
расслабься – и жди. Она – заменитель времени. Вставил в уши –
и порядок, время потечет незаметно: десять песен – и ты уже
на работе. Расслабься.

Попса – это богатство выбора. Вам нравятся блондинки – пожалуйста,
грудастые – вот вам. Единственное напряжение, которое от вас
потребуется – размерчик подобрать, чтоб не терло.

Дальше попса сделает за вас все – она подскажет где смеяться, а где
– плакать, где молчать, а где – мычать: «а теперь все
вместе!». Только расслабься. Она заполнит тягостные косноязычные
паузы первого свидания. Она осчастливит потерявшую связь с
реальностью фанатку Билана: «Дима, войди в меня!» – и
какой-нибудь прыщавый Петя, случайно оказавшийся рядом, входит – и
все, что от него требуется – не сбиться с ритма. И, конечно,
расслабиться.

Попса заменяет людям их третье измерение, духовное напряжение,
приятно стимулирует мышцы органов внутренней секреции. Какое тут
духовное напряжение, если я вот-вот кончу!

Попса не позволяет задавать вопросы. Она – силиконовый ответ на
извечное «что делать?» – я все сделаю сама, главное –
расслабься. А то ничего не получится.

А еще – это индустрия с тысячами рабочих мест. И наша попса имеет те
же проблемы, что и любое другое наше производство. Она –
как наши машины. По принципу «сойдет для сельской местности».
Но с машинами просто – работает / не работает, удобно / не
удобно. В итоге – «бумер» безоговорочно выигрывает у
«запора».

С попсой – сложнее. Майкл Джексон – это целая бригада
аранжировщиков, композиторов, звукорежиссеров. Это машина, в производство
которой вложены огромные деньги. Механизмы запуска наших
звезд – как на конвейере Запорожского автозавода.

Но в СМИ на одном развороте соседствует реклама последнего BMW и
интервью с солисткой группы «Ацтой». В связи с этим, часты
курьезы – едет дорогущий BMW, а из него грохочет музыка,
достойная «запорожца» (как качественной категории).

– Мне кажется, самая большая проблема, связанная с попсой
заключается даже не в её доступности, но в её повсеместности.
Она радикально меняет звуковой ландшафт нашей жизни, никогда
не оставляя человека в тишине. Кажется, ваша музыка, много
работающая с паузами и умолчаниями, организует ожоги
молчания именно этим и противостоя неглубокому и плоскому
электронному звучанию…

– Дима, почему людям так необходимы образы? И в то же время,
желательно, что бы кто-то им эти образы подсказал, выявил? Почему,
не найдя собственной образной надстройки люди начинают
раздражаться? Это так работает неуверенность? Боязнь ошибиться?
Показаться некомпетентным?

– Ну это же почти риторический вопрос, Дим, мозгу же нужно
за что-то цепляться. Спотыкаться, очень немногие воспринимают
абстрактную живопись без каких бы то ни было привязок к
фигуративности. Это же именно внутреннее содержание и привычка
к самостоятельности суждений заставляет людей постоянно
усложнять задания для органов чувств и методов собственного
восприятия. Большинство привыкло двигаться вслед за подсказками,
ибо если нет никакого внутреннего содержания и развитой
культуры внутренний жизни, то откуда брать образы для
расшифровки. И, что ещё более важно – откуда брать сам метод
слушанья?

Между тем, сила музыки как раз в том и заключается, что она
предельно абстрактна и каждый пересоздает ее в своем роде. Сто
человек слушают сто параллельно звучащих музык. Именно этим она
нам и интересна, так как наиболее пересоздаваема, подчиняема
нашей субъективной воле. Собственно, именно поэтому
интеллектуалы столь настойчиво ходят в оперу и концертные залы…

– Но ведь для веры в Бога, например, человеку не требуется
представлять себе Его лицо. Человек общается не с конкретным
нарисованным на иконе ликом... Мы сейчас уйдем в область, о которой
лучше молчать, а не говорить. И мне кажется вполне логичным,
что разговор вырулил именно сюда. Природа музыки,
безусловно, сакральна. Только эта сакральность внеконфессионная.
Музыка – один из путей к пределу, за которым в ней больше нет
необходимости.

– Хорошо, давай запретим себе употребление слова «музыка».
Есть такой очень действенный риторический прием – отменить то
или иное слово, явление. Предположим, что «музыка» –
ухищрение маркетологов, всучивающих нам для многоразового
употребления одноразовые вещи и нужно описать явление другими
категориями. Звуковая философия. Звуковой дизайн, звучащий
перформенс или что-то в этом духе. Как бы тогда вы определили свою
деятельность?

– Наверное, искусство звука (или искусство, материалом которого
является звук). Подобно тому, как литература – искусство слова.

(Окончание следует)

X
Загрузка