Андрей Белый в Клинском уезде
Очерк войдёт в состав сборника краеведческих биографических портретных очерков «Русские писатели на Клинской земле».
«Демьяново (под Клином) ― родное место: здесь вырос я…» ― писал Андрей Белый. По паспорту ― Борис Николаевич Бугаев, он, ещё ребёнком, провёл на даче при усадьбе вместе с родителями летние месяцы 1884―1889 и 1891-го годов. Потом, будучи уже поэтом, прозаиком и драматургом, он не раз приезжал сюда, гостил в Шахматове, тогда входившем в состав Клинского уезда, у Блоков.
Его мать, Александра Дмитриевна Бугаева (урождённая Егорова), считала Демьяново лучшим местом не только для отдыха с семьёй, но и для уединения: с 1910 по 1919 годы она почти не покидала усадьбы.
<--- Александра Дмитриевна Бугаева (урожденная Егорова; 1858–1922) – мать писателя.
В воспоминаниях Белого Демьяново ― «место встречи с природой, впервые и на всю жизнь проговорившей с лугами, лесами, цветами, ветрами, садами», место, память о котором неразделима с красной рубахой Г. Д. Джаншиева и белыми сарафанами «танеевят» (тогда усадьба принадлежала философу и адвокату В. И. Танееву, старшему брату прославленного композитора С. И. Танеева), с «впечатлениями деревни», «огромными прудами, подковой окаймлявшими два парка (старый и новый)», привидением полковника Пупонина в липовых аллеях, «однорукой статуей со щитом», «медовыми лугами», рощами, ухой, ананасовым мороженым, «ароматом ананасной теплицы», запахами дёгтя и персика, место, которое «промелькнуло сном светлым и быстрым». В те времена Демьяново славилось на весь уезд «розами, оранжереями и монументальной крокетной аллеей, шире которой не видывал» Борис Николаевич. От усадьбы «веяло чем-то уютным, как… старое кресло, как чепчик с оборками, как часовая кукушка».
Демьяново располагается недалеко от Шахматова, так что Боря со своим ровесником Сашей Блоком «в детстве проводили лето почти рядом». Семейство Бугаевых часто выезжало в Нагорное ― местечко между двумя усадьбами ― на пикники, где, вероятно, бывали и Блоки.
В детстве Борис Николаевич был похож на девочку: миловидное лицо, напоминающее материнское, раскосые 
глаза, как у отца, длинные каштановые волосы ― ниже плеч… Его тогдашний гардероб состоял в основном из белых, светло-серых и пунцовых платьев с короткими рукавами (в те времена это было довольно-таки распространено). Только в мае 1887 года у него наконец-таки появилась другая одежда: «Мне шьют первый костюм со штанишками (до этого времени ходил девочкой)».
Андрей Белый (Боря Бугаев) в детстве. 1885 г. --->
По характеру он был тихим, скромным, боязливым (особенно боялся гроз ― титанов), ценящим и предпочитающим одиночество ребёнком. В шесть лет с восторгом читал сказки Г. Х. Андерсена и литературно обработанные братьями Гримм немецкие сказки, был увлечён древнегреческой мифологией, чуть позднее заинтересовался буддизмом, философией (например, уже к одиннадцати годам имел представление об основных положениях в «Системе логики» Дж. С. Милля и «Мире как воле и представлении» А. Шопенгауэра). Иногда ему читали родители: отец ― русские народные сказки, собранные А. Н. Афанасьевым, мать ― произведения Ч. Диккенса и И. С. Тургенева. Боря любил слушать, как ему читают ― представлял героев книг живущими в окружающей его действительности: один сидел рядом с ним и тоже слушал, другой ходил по аллее и что-то сочинял, третий знакомился с остальными дачниками... Вечерами в пятилетнем возрасте Боря заучивал с отцом «Отче наш…». В семь лет, «плача», учился грамоте. С июля по август 1887-го пробовал заниматься гимнастикой и трапецией, часто пел французские песни с мадам Терезой (гувернанткой); к этому же времени относится воспоминание о приезде в усадьбу к композитору С. И. Танееву П. И. Чайковского, что, скорее, имело место быть весной того года, то есть до приезда Бугаевых.
В Демьянове с Борей произошёл ряд неприятных событий. Летом 1886 года у него началось заражение крови вследствие принятия «ядовитой мази», которую дал аптекарь, чтобы удалить прыщик. Мальчика спасли. Тем же летом незадолго до отъезда из Демьянова он чуть было не утонул, «почти потерял» сознание. Был спасён. А летом 1888-го у Бори появились первые признаки астмы: одышки и хрипы. Уже тогда он всерьёз размышлял и говорил о жизни как о продолжающемся до самой смерти страдании.
В общем, за всё это «демьяновские» дети его не любили, дразнили девочкой.
Он их очень боялся, старался по возможности избегать ― нередко гулял в одиночестве по шоссе, проходящему через Клин. Особый страх у него вызывала Вера Владыкина, скандальная, любящая спорить, самоуверенная девочка, которую «ненавидели за строптивый нрав». С ней Боря познакомился летом 1886 года. «Сравнительно удобоносимое летнее иго Веры Владыкиной» ― так он описал тогдашние с ней взаимоотношения: она докучала ему своей назойливостью, её громкий голос раздражал его, но любая попытка Бори остаться наедине оканчивалась неудачей. Нередко другие дети: Павлуша Танеев, Миша Бармин, Женя и Леля Бутлеры, Вася Перфильев ― играли «в ирокезов» и тогда «угрожали убить и оскальпировать (из-за длинных волос)» мальчика. Уж что-что, а роль ирокеза в этой игре была у ребёнка «высшей мечтой», но приходилось мириться ― ведь кто ещё стал бы жертвой индейцев? Во всяком случае, не Вера Владыкина, у которой тоже были длинные волосы: «С Верой Владыкиной ― шутки плохи…».
Своё положение в этой компании Борис Николаевич спустя много лет объяснял, как буддист: «покорность моя от продуманного до конца знания: в этом мире нет свободы».
Так было до восьми лет: в 1888 году родители наняли новую гувернантку ― «избавительницу» Бэллу Радэн. С ней мальчик читал на языке оригинала произведения Жюля Верна, учился грамматике французского языка. Боре казалось, что только она одна его понимала. При ней он «не ломался», вёл себя естественно. Когда у взрослых заходил разговор о том, что ребёнок «недалёкий», она заявляла, что ничего они не понимают, и успокаивала мальчика: «Не верьте, Бобинька, глупым людям». Она называла его то Бобинькой, то «mon ami» («мой друг»), нередко обнимала и гладила по голове. Её воспитательный метод заключался в «постоянном подчёркивании», что Боря и сам имеет представление о своих возможностях и способностях. Но когда они оказывались наедине, мадемуазель Бэлла могла и упрекнуть его: «Зачем это ломанье под “дурачка”; вы ― совсем другое». Однако она, вероятно, не понимала, по крайней мере ― не до конца осознавала, что без «под “дурачка”» ребёнку «никогда нельзя […] прожить»: если сперва это было защитной маской в той среде, где царили хаос и невнятица, то впоследствии это стало привычкой, которая потом «вогналась в инстинкт», а с инстинктами, как известно, трудно бороться. И кстати говоря, это самое «ломанье под “дурачка”» вполне могло быть одним из первых признаков творческой одарённости ребёнка, его самобытности, богатого воображения: многие гении в детстве отличались среди сверстников своим странным, эксцентричным поведением (вспомнить хотя бы того же А. С. Пушкина). Как бы то ни было, именно она, «верный друг», избавила мальчика от «летнего ига Веры Владыкиной»: взяла девочку под своё покровительство и заставила считаться с ним. Также благодаря ей он был принят в команду «индейцев», иногда ― «солдатов»: «Сильное впечатление от августовских военных манёвров под Клином». Теперь, наконец, Боря получал удовольствие от игр с другими детьми. Примерно тогда он подружился с братьями Сыроечковскими и Лидой Трувелер.
Но больше всего Боре Бугаеву нравилось проводить время со взрослыми. Во многом благодаря им Демьяново каждое лето было «всё то же, что и в предыдущем году, но ― ярче». Часто ходил с мужчинами рыбачить. Так, однажды они в пруду поймали осетра, в котором обнаружили кольцо с выгравированной датой эпохи царя Бориса Годунова. С известным публицистом и историком культуры М. О. Гершензоном они «установили появление Пушкина в Демьянове (проездом из Москвы в Петербург) по признаку: пруда, обсаженного розами». Со взрослыми мальчик играл в крокет, который любила мадемуазель Бэлла, ел ананасовое мороженое, посещал купальню, где до одиннадцатилетнего возраста купался в женском отделении вместе с «мамой, Лилишей Танеевой, Сашенькой, гувернанткой, взрослыми барышнями».
Уже тогда он испытывал влечение ― «эротические волнения» ― к гувернанткам Раисе Ивановне и Бэлле, горничной Нелиде, другой горничной 17-ти лет, барышням в купальне, даже к Вере Владыкиной.
Нередкими гостями в усадьбе были члены семейства Лопатиных. Мальчику нравилось слушать, как они поют русские народные песни, и, по его собственным признаниям, послушать их собиралось всё Демьяново. А Л. М. Лопатин, на философский семинар по «Монадологии» Лейбница которого он записался, будучи уже двадцатичетырёхлетним молодым человеком, рассказывал ему и другим детям страшные истории, но те, к сожалению, почти не запомнились.
Фишер К.А. Танеев Владимир Иванович с сыновьями Владимиром, Сергеем и Павлом. 1897 г. Из фондов Владимиро-Суздальского музея-заповедника
Владимир Иванович Танеев в «танеевке» ― что-то наподобие «толстовки»; он был большим поклонником Льва Николаевича ― раз в несколько дней ходил между розовых кустов с ножницами и корзинкой, срезал розы и дарил их дачницам, «быстрым оком ревизуя быт» каждой дачи. Григорий Дветович Джаншиев, в будущем автор «Эпохи великих реформ», тогда бородатый, «двугорбый», в красного, почти кровавого цвета рубахе, с «добродушными глазками», «милый, весёлый образ лета в раннем детстве», готовил на пикниках шашлыки, часто «каламбурил», импровизировал и говорил забавные речи лошадям, начиная с: «Многоуважаемый конь» или «Милостивая государыня, лошадь», ― чем развлекал не только детей, но и взрослых. Спорить не любил, но спорщиком был едким, из-за чего с ним частенько схлёстывался любитель поспорить ― Николай Васильевич Бугаев, отец Бори.
Николай Васильенвич Бугаев, отец Андрея Белого.
Николай Васильевич привозил в Демьяново «дурандал» (имя «Дурандалъ» носит меч Роланда, героя средневековой эпической поэмы XII века «Песнь о Роланде») ― «дикую, корнистую дубину (откуда такую достал!)». С книгой по психологии в правой руке и «дурандалом» в левой он почти каждый день часами прогуливался по парку. И только мелькнёт издали красная рубаха Джаншиева ― Николай Васильевич к нему.
Бугаев-старший был человеком открытым, громким ― желая только поспорить о чём-нибудь и доказать свою точку зрения, крича чуть ли не на всю округу, размахивая «дурандалом», «напоминая неповоротливого гиппопотама со съехавшим набок котелком», он изо всех сил нёсся на Джаншиева. Тот, перепуганный, убегал и оглядывался; когда уставал ― прятался за кустами. Если бы не красная рубаха, заметная среди зелени!.. Смеялись и Бугаевы, и остальные дачники, и Танеевы. В шутку они называли это «охотой на Джаншиева». Однако Николаю Васильевичу такие погони комичными не казались: он «был в некоторых отношениях сама простота».
Несмотря на всё это, взаимоотношения в семье между взрослыми нельзя было назвать тёплыми: часто у них возникали ссоры, скандалы. Иногда доставалось и Боре: «Мама била меня за то, что я любил папу. Она плакала, глядя на меня: “Высоколобый, башковитый. В него, весь в него. В него, а не в меня”». Его отец и мать были противоположностями друг другу: он ― рационалист и формалист, она ― «нечто вовсе иррациональное». Каждый из них пытался привить ребёнку любовь к собственным интересам (отец ― к математике, мать ― к искусству, особенно музыке), так что Боря «чувствами […] разрывался меж ними»: «Грешник я: грешу с мамочкой против папочки; грешу с папочкой против мамочки». Матери не нравилось, что Николай Васильевич знакомит сына со своими коллегами-математиками, часами решает с ним задачи, берёт его на занятия с учениками и, вообще, «преждевременно развивает», опасалась, что мальчик станет «вторым математиком», и с брезгливостью отмечала, что у него «громадная голова» и «раскосо поставленные глазки», как у отца. Отцу же не нравилось, что Александра Дмитриевна с мальчиком «хохочет, кувыркается».
<--- Ил. 2. Андрей Белый. Николай Аполлонович Аблеухов. Иллюстрация к роману «Петербург». Середина 1910-х (?). Бумага, тушь, перо. ГЛМ
Часто во время занятий он повышал на сына голос, из-за чего тот уходил в себя и ощущал собственную несостоятельность. В. Ф. Ходасевич утверждает, что впечатления от семейных неурядиц так или иначе были впоследствии отражены в романе «Петербург» (и написанной по нему пьесе, где, в отличие от романа, Аполлон Аполлонович в конце погибает). Отношения между членами семьи Аблеуховых: Аполлоном Аполлоновичем (отцом, год рождения у которого тот же, что и у Николая Васильевича), Николаем Аполлоновичем (сыном) и вернувшейся из Испании Анной Петровной (матерью) ― построены на пренебрежении, лжи, раздражении, недоверии, замалчивании.
Сохранились рисунки Белого к роману; среди них примечательно изображение Николая Аполлоновича: между ним и картиной Э. Мунка «Крик» (1895) исследователи и люди интересующиеся заметили удивительное сходство: обе фигуры волнообразные, с большими головами, чуть пригнувшиеся, бледные по сравнению с фоном, выполненным жирными штрихами / мазками. Николай Аполлонович напоминает запуганного и обиженного ребёнка, ощущающего и принимающего собственную слабость, готового вот-вот расплакаться: мрачно, жестоко окружающее его почти эфемерное пространство.
Андрей Белый. Сенатор Аблеухов. Илл. к роману "Петербург".
Помимо упомянутого, по нескольку раз в год кормилицы и горничные, а особенно гувернантки сменяли друг друга. Например, мадемуазель Мари была уволена в марте 1888-го за жестокое обращение с Борей, а мадам Тереза ― осенью того же года «за легкомысленное поведение (оказалась в связи с подозрительной шайкой)».
Летом 1890 года ― в том году Бугаевы не посещали Демьянова ― Боря играл в «странные игры», из которых «вырос миф» и «сплёлся с жизнью». Как объяснял он сам, именно эти игры (а вкупе с ними и выдающееся воображение) «подготавливали рождение» самого «Андрея Белого» ― то есть человека-мифа, занимающегося жизнетворчеством. Псевдоним, взятый, кстати, Борисом Николаевичем для того, чтобы скрыть свои «декадентские» произведения от родителей (первой публикацией была «Симфония (2-я, драматическая)»), был придуман в 1902 году его соседом и другом ― Михаилом Сергеевичем Соловьёвым, братом известного мыслителя. Фамилия «Белый» восходит к народной мифологеме «белый свет», обозначающей Мироздание и синонимичной понятию «Космос». По этому поводу Борис Николаевич сказал Александру Блоку следующее: «Белый цвет ― символ богочеловечества».
В 1891 году в Демьяново приезжал Владимир Сергеевич Соловьёв, но Боря Бугаев видел его и до этого ― ещё осенью 1887-го, дома. Бородатый, с всклокоченными волосами, мыслитель то «похохатывал», то смеялся, «как ребёнок», «наслаждаяся собственным страхом и пуще пугаяся» навязчивой молодежи. Обступившие просили его рассказать что-нибудь «страшнее», кричали, топали. А Владимир Сергеевич смеялся и, «качаяся туловищем, сапогами по полу стучал».
Тогда же Белый подружился с Павлушей Танеевым и семьёй Эртелей.
«Лето в Демьянове ― последнее детское лето…» ― писал Андрей Белый про лето 1891-го. Уже с сентября того года Боря начал обучаться в гимназии Л. И. Поливанова, находившейся на Пречистенке и считавшейся одной из лучших в Москве: «неожиданно» он стал «поливановцем».
На протяжении следующих двенадцати лет он не бывал в Клинском уезде.
***
Свадьба Александра Блока и Любови Менделеевой была назначена на середину августа 1903 года. В конце апреля Блок приглашал Бориса Николаевича, тогда уже студента выпускного курса естественного отделения физико-математического факультета Московского университета, быть шафером у невесты. Но Борис Николаевич присутствовать не мог: в августе он должен был сопровождать больного отца в пути на Кавказ. Ответ на приглашение был написан только спустя почти две недели, причиной чему оказалась сдача пяти экзаменов.
22 мая Бугаев получил свидетельство об окончании отделения, а 28-го ― диплом 1-ой степени. 29 мая умер Николай Васильевич, отец. Он был похоронен через два дня на кладбище Новодевичьего монастыря.
10 июня Борис Николаевич в длинном письме Блоку «произвёл экзамен» ― задал ряд вопросов о Любови Дмитриевне, который под конец закрепил следующими двумя: «Что Вы знаете о Ней и Кто Она по-Вашему?». Дальнейшая переписка вскрыла различие их взглядов на Софию ― Прекрасную Даму, из-за чего они чуть было впервые не поссорились.
Свадьба же Блока и Менделеевой состоялась 17 августа в церкви Михаила Архангела села Тараканова, что близ Шахматова. Борис Николаевич так и не приехал, обосновав своё решение переутомлением и большим количеством дел, истинные же причины отказа быть шафером неизвестны.
***
В Шахматово он впервые побывал (по приглашению А. А. Блока) в июле 1904 года, причём вместе с переводчиком и музееведом А. С. Петровским, которого, правда, никто в усадьбу не приглашал. Позже к ним присоединился Сергей Михайлович Соловьёв, троюродный брат Блока и племянник Владимира Соловьёва. Семья Соловьёвых, кстати говоря, спустя много лет, в 1921 году, была изображена Белым в поэме «Первое свидание».
Александр Блок и Любовь Менделеева.
Те дни они с Блоком провели в продолжительных разговорах и частых прогулках по округе. «Прекрасная в своей монотонности жизнь» и «мистическое настроение» здешних мест напомнили писателю о далёких летних месяцах в Демьянове. Во всём он узнавал описания природы и окрестностей из стихотворений Блока, входящих в циклы «Стихи о Прекрасной Даме» и «Нечаянная радость»: и возвышенность («Ты горишь над высокой горою»), и дорогу к Клину («Битый камень лёг по косогорам, / Скудной глины жёлтые пласты»), и прицерковный луг, где мол