Проза

 

 

Он всегда хотел такую ― лошадку-качалку. Сейчас они поинтереснее ― не то что во времена его детства. У них приятная на ощупь шёрстка, снимаемое, а не нарисованное седло, все существующие ремни, включая поводья, даже стремена. Чудо, а не лошадка. Ещё и петь умеет. Каких только игрушек сейчас не делают.

Он всегда хотел такую, сколько бы лет ему ни было. А уж в детстве… Запрыгнуть на неё Чапаевым и назвать её по-боевому «Выстрел» или представить себя Македонским, а её ― Буцефалом. Когда наскучит, вообразить её автомобилем, или самолётом, или космическим кораблём. Бывать на ней везде: на дороге, в поле, небе, межгалактическом пространстве…

Он всегда хотел такую, да родители не покупали.

 

Он говорит: надо бы купить ему лошадку. Она говорит: в каком веке ты живёшь? Усмешка, которую он терпеть не может. Она отходит, ищет глазами что-то более подходящее, на её взгляд.

Она не смотрит на него, с присущей ей дотошностью рассматривает, ощупывает, даже нюхает…

Может, и слышит, но ― ноль внимания.

 

Запах озона, которым чуть было не захлебнулся, словно ледяной водой из колонки. Несмотря на радость, непреодолима тоска от мыслей: что будет с ним, что будет с ней. Боязнь навредить ему, боязнь быть плохим отцом. Дрожь. Подступающие слёзы. Её крики, от которых хочется сбежать, спрятаться. Заткнул бы уши, да стыдно перед Богом. Слёзы. Звонкий крик того, кому не место здесь, кого хочется запихнуть обратно, подальше от боли, страданий.

Три двести. Три двести.

 

 

В детстве проще. Лето неугомонно-радостно просвечивает в памяти белизной рассветов и ржавчиной закатов. Отголосок журчания ручья в дубовой роще. Скрипучая калитка. Вкус чёрной смородины, спешно-небрежно собранной морщинистыми руками прабабушки. Улыбки, среди которых даже лживые кажутся искренними. Только тебе и таким, как ты, понятны игры возле помойных баков, в оврагах, заброшках, у реки, на дорогах…

Ребёнком редко когда задумываешься об опасности, зачастую и вовсе не замечаешь её. Он не раз утверждался в мысли: взрослым порой не хватает детской беспечности.

 

 

С беременностью она стала красивее. С ранних лет при виде кого-то или чего-то прекрасного у него слезятся глаза. Пару раз сказала, что это ненормально, немаскулинно ― пришлось взять за привычку отворачиваться. Есть нечто унизительное в необходимости сокрытия чувств. С того дня, когда узнал, что у них будет ребёнок, его тревожную душу захватила отчаянная уверенность: Егорка будет похож на неё. С беременностью она стала придирчивой, оскорблённой своей материнской уязвимостью, временами мстительной.

 

 

Первая встреча после знакомства. Она ― само смущение, обманом заведённое в край наглого нового столетия. Без платка. Он берёт её за руку ― она с испугом взглядывает на него, потом отворачивается, смотрит на пруд. Слышно: дышит чаще. Страх, раздражение и вместе с тем тайное наслаждение своей женской неотразимостью ― в этом дыхании.

 

 

Егорка родился с её глазами. Его отстранённо-косящий взгляд поначалу пугал, но потом врач сказал, что это нормально, у всех так было.

Пальчиками правой ручонки Егорка прикоснулся к его носу ― ощущение, которое сразу захотелось испытывать снова и снова. Но в то же время ― холод под кожей. Держишь его, словно боишься раздавить своими лапищами. Или уронить.

 

 

Он помнит день, когда купил лошадку-качалку. Худенькая девушка за кассой ещё предложила пакет-майку, не подумав. Она была рассеянной, её руки дрожали. По дороге домой он попал в пробку. Никогда ещё мир не слышал от него столько проклятий. Услышит в день родов.

Он торопился. Хотелось поставить лошадку в углу, напротив окна. И светло, и можно смотреть на два ясеня, стоящие через дорогу, на небо, в которое Егорка устремит самолёт или звездолёт…

Как приехал, туда и поставил. Было уже темно, одиноко без солнечных лучей. Он качнул лошадку, и вошла Маша.

 

 

Ему больно, когда женщины плачут. Они не заслуживают слёз, как и дети. С каждым днём, пока в ней росла и крепла маленькая жизнь, порой казавшаяся ей чуждой, враждебной ― она сама в этом признавалась, ― с каждым днём она всё чаще плакала. Поначалу он старался успокаивать её, но натыкался на раздражение и скорбь по тем временам, когда в ней не было его. Потом он стал уходить из дома.

 

 

Однажды он сказал ей: Он ― чудо. Она заулыбалась.

Она смутилась и зарылась в подушки.

 

В тот день она спешно собиралась, словно сбегала от него или кого-то другого, а может, от чего-то, словно была обижена им или кем-то, чем-то. Он не понимал, что происходит, к чему эта спешка. Нервничала, почти кричала. Ему хотелось обнять её, успокоить, убедить объятием, что всё хорошо. Он стоял на её пути, когда она оттолкнула его.

…прокричала. Его злят крики, злят даже детские.

И он впервые почувствовал себя оскорблённым ею, впервые захотел ударить её, сделать ей больно.

 

 

Он часто вспоминает свою мать. Было ли оно реально или это лишь прекрасный сон, к которому мысленно хочется возвращаться… Склонившись, она стоит над коляской, улыбается; он смотрит на неё и тянет ручку, пытаясь достать лицо, прикоснуться к нему. Никак. Солнце ― прямо за её головой, отчего выбившиеся из сложенных волосы золотятся ободком, ослепляют его.

 

 

Он наблюдал за ним: почти всё время спит, в редкие часы бодрствования лежит с крепко сжатыми кулачками, пытается приподнять головку, а заслышав какой-нибудь громкий звук, вздрагивает или начинает плакать, сводит и разводит ручки и ножки… Редкие часы беспокойной обречённости существования.

 

 

Она задела сумкой их семейную фотографию в рамке, стоявшую на обувнице, ― та упала лицевой стороной на пол. Она не заметила этого, а может, не хотела ни на мгновение задерживаться дома. Егорка плакал.

Поправила на нём чепчик.

И вышла, хлопнув дверью.

Остался только он.

Поднял рамку с фотографией ― стекло было разбито.

 

 

Впервые он увидел её в парке в солнечный весенний день. В воскресенье. В полдень. Она стояла под тополем, о чём-то думала. На её плечах был сине-бирюзовый платок в цветочек, за который она крепко держалась обеими руками. С тех пор он ходил в парк не по субботам, а по воскресеньям, именно в полдень, каждый раз видел её. Под тем же тополем. В том же платке.

 

 

Он подошёл к ней. Видимо, застал её врасплох ― она с растерянностью посмотрела на него и тут же отвернулась, сжалась.

 

 

Он был на работе, когда ему позвонили и сказали…

 

Лучше бы поехал с ними.

А лошадка стояла в углу комнаты. Теперь она никогда не будет ржать, перебирать и цокать копытами, щипать траву, петь песенку. Никогда не будет ни Выстрелом, ни Буцефалом, ни автомобилем, ни самолётом, ни космическим кораблём…

 

Как теперь жить, зная, что их больше нет? Ничего больше нет.