Рейтинг публикаций

Он хотел говорить с ней совсем о другом. О том, что Бога может полюбить по-настоящему только богоборец, что подлинный поэт не пресмыкается перед Пушкиным, а готов вызвать его на вторую, поэтическую дуэль, как достойного соперника, что любовь и дружба требовательны и беспощадны…

Ты – вершина эволюции! Вся живность земная, от микроба до динозавра, за всю историю планеты, – всего лишь биологический фон – для твоего единожды гениального пробуждения, все-состояния имманентного, единственно верного, поверх дискурсивного!.. Ты беспросветно одинок, но в то же время прекрасен в своем одиночестве. Ты – особенный! Ты – сверхособенный! А все вокруг – тебе и в подметки не годятся! Словом, ты – иной, запредельный, вавилонский жрец, гуманоид, гражданин Шамбалы! Другое же дело: куда с этим дальше сунуться?

…Весь месяц дедушка ездил куда-то. А затем шептался с бабушкой на кухне. Бабушка плакала. Как-то одноклассник Голиков, щуплый двоечник, крикнул Кире, что ее отдают в приют. Бабушка сердито проворчала напуганной Кире: «Чушь»!

- Встань, выйди из дома и встреть идеальную женщину, – слышит он. – И потом еще: - Иди и не облажайся.

На равнине цвели другие цветы. Они не были так пышнотелы, как те, специальные, и когда отцветали, то продолжали стоять худощавыми свидетелями перемены. В их стойкости и сухости была красота мужества. Согласитесь, это разные красоты.

Она была моей лучшей подругой, – даже не лучшей, а единственной... Да, единственной, так будет правильно... Это понятие, растворяя одно в другом, перемешивает количество с качеством: когда единственная – сравнивать не с кем...

Проснулся в 8 ч. Попил чаю. Ходил в ОСВОД. Ездили на шлюпках в поход на остров. Ел. Юраша что-то захворал. Ходил в аптеку заказывать Юре лекарства.

...собрав акведук, или автостраду, точно определить было сложно, и шестиэтажку, он невероятно тонко ощутил, сиюминутную потребность нашего маленького общества. И мы уже сидели вокруг самой большой кастрюли в моем доме, над которой вздымался пар, опускаясь на город. Внутри нее грудились залитые сметаной и обсыпанные черным перцем пельмени.

...Еще минуты назад все было иначе. И смысл нависал над вселенной, усиливаясь к самому земному ядру, а теперь словно бы отключили эту серию, и надо было верить в наличие других пределов и совсем уж сюрреалистических пространств и идей.

Андрей смотрел на отца. Голос его креп, он звучал то хлестко, по-ораторски, но снисходил до ласкового шепота. И, что было всего ужасней, Саня, не отрываясь, тоже смотрела на него.

...он всё чаще замечал, что его мир сжимается. Его внешний мир. В нём появлялись чёрные дыры. Которые, тлея, расширялись. И пожирали мир.