Рейтинг публикаций

...эта любовь пресловутая, вновь проснувшаяся, вдруг начинала страшно трансформироваться в ней же самой, становилась каким-то демоно-образным кобристым существом внутри. Да, как кобра внутри, такая ехидная и ужасная. Что-то, что очень хотелось отторгнуть и унять.

...последним и, пожалуй, единственным доказательством его существования был он сам.

Так начался их странный роман. Если вообще эти болезненные надрывные отношения можно назвать романом.

Я всё отдам за этот свет, \ за византийской позолоты \ Прозрачный лист ручной работы; \ Осенний воздух лечит бред. \\ Я всё отдам за этот брег – \ Так много слов дано от Бога: \ Сугробы снега у порога \ Полярный ветер наметёт. \\ Я всё отдам за нищий быт, \ За обнаженье ткани жизни – \ Одно мгновение в отчизне, \ Сквозной в летящих листьях свет.

А если серьезно – вот только сейчас у Ильи Александровича началась настоящая жизнь, ибо только сейчас на него всерьез обратят внимание. Представят, оценят и возвысят. Поверьте, у нас больше всего любви достается покойникам. Так уж повелось, что вся эта мучительная колгота, именуемая дурным словом творчество, на самом деле никого не интересует. А единственное, что по-настоящему интересует – смерть. Особенно ранняя смерть, с чем мы, собственно, имеем дело. Ранняя смерть – необыкновенная удача. Ранняя смерть – уже успех и мелодия…

Очередная бездна оказалась глубокой и довольно широкой воронкой. Оля прекрасно в ней уместилась. Она летела, держа над головой раскрытый зонт, который, наподобие парашюта, замедлял падение. «Наверное, это специальная труба, - размышляла она. – На земле по трубам идёт вода. Значит, в воде по трубам идёт воздух. Потому что это логика! Интересно, куда эта труба ведёт? И кто её проложил?»

...Антон представлял, как лежащие перед ним ждут его заступничества и защиты, а он сражается за каждого из них и впоследствии побеждает. Теперь у него была жизнь, наполненная особым смыслом.

Я смотрел на ее руку, в которой она держала помидорку, и, чем дольше я смотрел, тем сильнее мне почему-то хотелось плакать. Именно в этот момент я понял, даже не просто понял, а почувствовал нутром, что баба – моя, родная. И мне, не знаю – почему, стало ее очень жалко. Жалко, и все тут. Я так внимательно смотрел на ее руку, что рассмотрел все до мелочей и запомнил надолго, может быть – даже навсегда. И если я помню их до сих пор, значит – действительно НАВСЕГДА. Я НАВСЕГДА запомнил бабины пальцы – длинные и тонкие, с маленькими бугорками, потому что баба уже старенькая. Но все равно ее пальцы показались мне очень красивыми.

Она попросила у тебя немного денег, и ты с готовностью согласился. Кто она тебе? Уже никто. Но предаваться воспоминаниям – твоё любимое занятие. А она – твоё трепетно хранимое воспоминание.

Напрасно он уверял, что женщину убил не он, а отступающие бандиты, не желавшие, чтоб она досталась кому-нибудь.

Они были знакомы чуть ли не с детства, но речи о боге у них до сих пор не заходило, и они не знали, что в этом вопросе между ними существует разногласие.