Рейтинг публикаций

...ему остались одни лишь воспоминания, а у Игоря сохранилось живое воплощение Риммы – их общая дочь, которая скоро выйдет замуж, и, вполне возможно, родит дочку, которая тоже, вероятно, будет похожа на свою бабушку. И Игорь навсегда, до самых своих последних дней останется в окружении любящих и любимых женщин.

Тетя Надя давала мне понюхать заветное розовое масло, и я, зажмурив глаза, представляла совсем другое розовое масло, не духи, а прекрасное кушание: кусок масла розового цвета, который великолепно размазывается по хлебу. А тетя Надя смеялась тому, как я наслаждаюсь этим запахом.
Но масла нам не досталось. Его забрали тетя Лиля и Наташа. Им надо.

И о чем же я буду писать? Все давным давно уже написано, только и остается, что подобрать чуточку другие слова. Обернуть в красивую льющуюся песню и быть довольным. Да вот не идет песня...

...Может это и есть тот Реальный друг и та Живая дружба, о которой я размышлял? И он тоже ищет себе такого друга: просто чтобы было кому помогать, о ком заботиться. То есть кто-то бежит от этого, а кто-то разыскивает всеми силами, готов отдать последние носки, последний пирожок, с легкостью потратит на тебя последние деньги, лишь бы ты с ним походил, покатался с ним, принимал его заботы. Может этот кто-то и я тоже?..

Если вдуматься, рождение и смерть – две стороны одной медали. Вот, говорим – ребеночек родился, радуемся, но уже знаем печальный финал. Я как-то, Элла, подумал – в нас невидимый ребеночек не взрослеет. Что это, как не бессмертие души? Чудо! Самое настоящее!.. И когда мы умираем, он все равно продолжает жить. Нас уже нет, а он что-нибудь играется, гулит… Вот где он ютится после нашей смерти? Где дом того малютки?

Не было ощущения чего-то аморального или внутреннего разлада в том, что все так быстро и просто определилось.

...Никакой зауми. ...От врождённой ли скромности? Нет. Просто авторы не знают. Не в курсе. Не замечены и не привлекались. Дело швах: не читали, не прошли посвящение, с тайным знанием не знакомы. Оттого, строго по Канту, они щиплют за задницу реальность, данную им в ощущениях, дуют на неё, на воздухе проветривают. Они понимают всю невозможность выразить герметичность «вещи в себе», а потому следуют линией наименьшего сопротивления, то есть, находят грустным героям, где портвейна бутылку, а где и водочки – и, глядишь, дело то пошло! Задвигались герои, зарозовели (а девушки – зарделись, потому что они студентки отделения восточных языков и изучают сансткрит).

Кажется, не только дни стали короче, но и ночи. Просто стихи какие-то: «И дни и ночи – \ Все стало короче...»

Потемнело, сад зашатался, посыпались вороны. Метнулась змейка, ударил железный гром. Бледные руки проворно закрывали рамы. Я боялся взглянуть в сад: опять сидит на сочной траве, полуодетая, с младенцем у голой груди. Перешёптывались верхушки, в шкафу стукались вешалки. Колесо велосипеда крутилось под горку – литой диск. Голоса, Чапаев, пулемётные ленты, в стёклах брызнул слепящий Щорс. Подступило лицо в судорогах, всматривалось, лоб забинтован, в пятнах раздавленных красных вишен...
(...) Гости съезжались на дачу. Буква с чёрными крапинками на жёлтой спинке ползла через страницу. Реактивный гул спугнул курчавые бакенбарды, разлил чай, выскочили с боков два упругих чёрных крыла. Взвилась, возвращаясь в умное небо.

...так даны письмена былого: нечто среднее между санскритом и армянской письменностью…

Мы смотрим глазами Петра и Анны на очертания осени, видим ледяные поля на горизонте, звёзды сквозь зелёные петли северного сияния. С прозой и стихами всего логвиновского клана мы смеёмся и сопереживаем их героям. Мы погружаемся в стихию слова, в стихию русского языка, в которой они славно потрудились. И дочь продолжает. Необычная и загадочная семья.

Льву Николаевичу не писалось...