Проза

 

 

 

Изящная изысканность орхидеи…

Он, прикидывающийся Великим саламандром Атлантиды, она – из гущи калужской жизни (почему у атлантического саламандра не может быть множественных родственных связей с колоритным настоем русской провинции?), активная и жизненная, с педагогическим образованием местного университета, много говорящая и многими друзьями окружённая…

Ещё дружит с этим парнем – розовощёким оптимизмом.

 Он, живущий с мамой, отца потерял в девятнадцать, и она – растимая мамой, ещё младший брат есть: после того, как отец, 27 лет, утонул в Оке, возможно поддатый.

Тень, навсегда свившая гнездо в глазах матери, будущей тёщи саламандра, никак удобно не умеющего устроиться в жизни.

 Орхидея раскрывает лепестки, превращаясь в трепещущую птицу: сейчас взлетит.

 

Мама говорит: Саша, ко мне гостья из Калуги сегодня зайти должна.

-Ну хорошо.

Почти мычит что-то, сидя на раскладной кровати в большой комнате.

Торшер с абажуром из агавы: так нравилась эта пёстрая, пушистая лохматость, люстра со многими хрустальными детальками: каждая огранена, как алмаз: и брызги – красные, лиловые, золотистые – падают ему в глаза, в похмельные его очи.

Водка дарит иллюзии щедро, как напившийся банкир; он полюбил эти иллюзии: жалкий сочинитель – без судьбы и удачи, таскающийся на пыльную, осточертевшую службу в библиотеку, не знающий, как изменить жизнь; а выпьет – так сразу: Великий командор-саламандр Атлантиды, Византии-Вавилона, во врата которого входит купецкая вереница и мудрые, кроткие диплодоки везут терпеливо товары в мешках

Он маялся с похмелья.

Калужская гостью наполнила собою, весёлым шумом коридор, отражаясь в большом, от пола до потолка, беловато-свинцовом зеркале, столько всего хранящим в себе.

Но он не видел.

Он маялся похмельем.

Гостья ворковала с мамой – с кухни доносилось, и розы на торте «Сказка» преувеличенно горели.

Завитки крема всегда ассоциировались с сиюминутным счастьем.

Мама, заглянув, предложила ему выпить, и, среагировав, пошёл, увидел гостью: полная и пышногрудая, мила, черновласа, с лицом, чем-то напоминающим любопытного лисёнка.

Спи, мой маленький лисёнок – так начнётся колыбельная, которую он сочинит будущей жене.

Вот же она: за кухонным, заставленным всякой снедью – мама всегда была столь щедра на гостеприимство – столом, говорит ему: мило и между прочим, – А ручки помыть?

Он, не возражая, моет на кухне, телевизор, пестрея и мелькая бестолковщиной, показывает какую-то юмористическую фигню.

 Показывал тогда.

И розы на торте сияли смачностью счастья.

И изящество мистической орхидеи подразумевало взлёт маленьких птичек.

 

Все мы маленькие птички.

Всех нас ловит мастерица-смерть.

Рюмка, вторая, суммируясь в своеобразное лезвие, отсекают гнилой сук похмелья, и человек под тридцать, упоённо впитывая мерцания различных огней, начинает говорить: много и бурно, мешая поэзию, юмор, фрагменты из жизни, и многое другое, выстраивая словесные лабиринты, которыми и ходит всю жизнь.

Тогдашнюю.

Теперешнюю?

Почти шестидесятилетний человек, без малого тридцать лет женатый, обрисовывает изящество орхидеи – былого.

 

Пеньки, установленные в начале лесных массивов, вдоль дороги, по которой вечно едут, едут, едут…

Автобус, набитый судьбами, проносится, но ни лица не рассмотреть; участок шоссе между Калугой-I и Калугой-II, и, усевшись за пенёк, – искусственные, поменьше, были организованы в качестве сидений, – недавно поженившиеся Саша и Надя устанавливают на столе-пеньке арбуз.

Шаровое, полосатое, съедобное ядро.

Нож… складной, конечно, и, располосовав арбузную плоть, можно насладиться спелостью ягоды и визуально.

Чёрный лак крапин-косточек.

Сочная, рассыпчатая, крупитчатая сладость.

– Ах, хорошо, – говорит Надя, сплёвывая косточки.

Машины проносятся, гладко блестя.

Ходили только что на лесное, серебряное озеро.

Шли к нему, затравевшая колея принимает всех, и когда открылось оно: серебрясь действительно, необычное, словно подчёркнуто плоское, Саша сразу стал писать…

 И Надя предупредительно достала ему ручку с листком, который и покроет бегучими букашками своих кривоватых буквиц.

Видно дно: биологическая жизнь.

Тонкие водоворотики, тайная жизнь песчинок: будто квантов земли.

Серебрится вода.

Потом – бархатно расступается щедрой плотью арбуз, проносятся машины, набирают энергию звуки жизни.

 

Супруги отмечали день знакомства, отмечали долгое время – ведь произошло во время Старого Нового года: загадочный, сугубо русский праздник.

Отмечали.

Надя одно время жила на два города – Москва и Калуга, а Саша варился в своих созвучиях, которые не шибко находили выход в мир, хотя и печатались, таскался на службу, и страдал, страдал.

Отчего?

Не объяснить: от своеобразного несовпадения с миром, которое привело давно, в подростковости к пубертатному кризу, из какого, как из петли, вынимали психиатры.

Глупо страдал, чувствуя себя и счастливым...

Бывает ли депрессия-радость?

Когда всё ситуационно плохо, а внутри тебя, в сознанье ли? душе? распускаются, как цветы, перья жар-птицы.

 

Несколько раз в году ездили в Калугу вдвоём, останавливались у тёщи, в детской надиной квартире – её нет больше, вернее – в ней чужие люди, после смерти мамы продала её Надя, нужда в деньгах, хотя оба работали всю жизнь, оскорбительна, но претензии предъявлять некому: Бог привычно молчит, а толкователи текстов болбочат нечто несуразное: в сравненье с обыденностью.

Онтологией её.

Не слишком подразумевающей изящество орхидеи.

Поездки превращались в сверкающий фейерверк походов по друзьям и знакомым, бесконечная вереница гостей, между которыми размещались миры старой Калугой: извитые проулки, провалы в тёмные дворы, частные домики: колоритны, хотя так уродливы в иных кривые двери и жуткие подъезды.

 

…вспомнить ли Джека?

Йодистый, с белой грудкой и глазами, шаровидно отражающими мир, сгусток преданности, любви и ласки, собачий принц, беспородный, но такой, что люди на улице замирали:

-Это какой же породы красивенькая собачка такая?

Джек, носом поднимающий одеяло, утром забирающийся в постель: тёплый, мохеровый.

 Он умер, умер.

Умер – за месяц до их свадьбы.

А время утрамбуется, спрессуется, как издания с сашиными публикациями, которыми забит даже и буфет: огромный, старинный, столетний.

Слоится бумажная, желтеющая, стареющая плоть.

Слоится всё, не имея смысла.

 

 

Они хорошо жили: долго-долго.

У них был свой язык:

-Ну что вы, Матрёна Селивёрстна!

-Ах, скажете тоже, Сом Силыч…

У них был свой язык: играющий, будто всё в жизни не всерьёз, да и сама она – репетиция чего-то большего.

 Надя, пустив слово «детюнец», вызвала приступ смеха, и Саша, приняв на себя такую роль – чего проще? ребёнок, живущий в нём, не желает вырастать, писал эсэмэски: Не забудьте детюнца, огурца и молодца.

Забудешь вас.

Надя не ладила с сашиной мамой: и организовавшей их знакомство; им и положено не ладить! Саша, как мог гасивший взрывы, дивился, насколько бытовая дребедень, в сущности, пустота, завёрнутая в мятую бумагу разного отношения к вещам, готовке и т.п. – может становиться раной распри.

 Дивился, переживал, впервые ощущая, как сложно родным людям объясниться: будто чувствуешь движение колёсиков: там, внутри сознания в разные стороны.

Но – жили, жили…

 Надя занялась торговлей, потом преподавала, затем втянула её крупная косметическая фирма, и бизнес, построенный по принципу сетевого маркетинга (ах, слова, противоречащие изяществу орхидеи), подразумевал свой офис, и даже сотрудников.

 

А мальчишка, подлинный детюнец, появился поздно.

Им по сорок пять было.

Саша идёт по территории огромного комплекса, и, догадываясь, что скорбное приземистое строение напротив роддома – морг, люди в чёрном оттенены остриями красных гвоздик, старается не думать об этом, останавливается перед многими окнами, и в одном из них жена поднимает свёрток.

Большой, кажется Саше, не представляющему малыша.

Отец.

Я?

Я, не-я, когда-то запущенные хитроумным Фихте, совсем проели моё сознание.

Встречали жену: друзья везли, тёща приехала отдельно с подругою московской, и едва успела сунуть Наде синюю ленточку, пока Саша отбивался от назойливого, длинного и пузатого фотографа, почему-то ассоциировавшегося с именем Лев.

В машине Надя рассказывала смешные истории другу Лёше, чья дочка рулила, а Саша, прижимая к себе пенный конверт, вглядывался в желтоватое, лилейное личико спящего, как и положено, малыша.

– Здравствуй, сынок! – сказал в лифте…

В розовой дымке плыл тот вечер; тёща с сашиной мамой пили чай на кухне, потом провожал тёщу до метро.

Накрапывало.

 

В сущности, время есть просто набор воспоминаний, а то, что всё длится секунду, не объясняет сущности жизни.

 Как-то быстро проскочило – период младенчества, малыш уже ходит, бегает, уже Саша носится с ним во дворе, самокат с малышом опережает пожилого отца, Катя появляется: пацанка-соседка, черноглазый Дениска, Саша гоняет с ними, круговорот игр увлекает, захлёстывает…

 Как научить писать и читать?

А просто – мальчишка показывает на предмет, и отец говорит ему по буквам, как записать его имя.

– Па, а у предмета есть имя?

– У всего и всех есть имя, сынок.

Первые месяцы отношения свекрови и невестки были прекрасными: мать Саши, так долго ждавшая маленького, оказалась идеальной бабушкой: даже не из-за одеялец и подушечек, которые делала малышку, а просто.

-Оля, ку-ку! – тянул её за халат, и как ловко разыгрывала удивление, когда обнаруживал её, маленький…

Уже не маленький.

Уже 13-летний.

Мама говорила: Вот, когда меня не станет, это будет твоя комната.

Она его – уже почти пять лет, и Саша, не способный смириться со смертью матери, со смертью вообще, всё недоумевает, куда просеялось всё время?

Ведь были тянущиеся дни, были разные, стольким наполненные…

Снегом, снежками, санками, дружбой с Машей (мама её погибнет под мотоциклом, отец увезёт в родной Новосибирск), слезами, мелочью приключений.

Малыш проглотил цепочку: отобрав у бабушки коробку с пуговицами, возился, и…

Разумно: приносит куртку, показывает на рот, ещё едва говорил, мол, к врачу надо, и – вычисляют с мамой, жена в отъезде в Калуге, что надо вызвать скорую.

Она маленькая – малышковая.

Она везёт сквозь вечернюю Москву, празднично – без праздника –мелькающую огнями – и в филатовской больницы рентген не показывает ничего страшного.

А малышу – весело: приключение, он, уцепившись за руки отца и бабушки, прыгает между ними, особенно по полушариям специальных камней, установленных вдоль улицы; а закрытый, тёмный храм на территории больницы, кажется страшным.

Саше.

Ему многое страшно.

Особенно без мамы.

 

Стали ругаться с женой в первый год малыша.

Или во второй.

Из-за чего?

Нечто возникало, вспыхивало, рассыпалось злыми искрами.

Пустые ссоры, когда каждый вздёргивает себя, пустые, но, связанные всей жизнью и малышом, быстро перерастающим чУдную эту стадию, мирились, или просто – шли дальше.

Никакой мудрости.

Тон повседневности.

 

Или просто – изящная изысканность орхидеи.

Тянет на неё наша жизнь, жена?