Ассоль - 2. Из цикла «Рассказы о животных» (Окончание)

* * *
Евдокимов вздумал извиниться передо мной. Прошло два или три дня, как он сцепился с Хвичиа. Или я должен говорить… с Люцифером? За это время Семён организовал ещё четыре побоища, так что подобного благородства я от него никак не ожидал.
Ночью был очередной приступ. Сильнее предыдущих — сам еле оклемался, зверей успокаивал дольше обычного. К счастью, на выручку пришли двое зоологов. «Похоже, человеческое в них всё-таки осталось», — с таким оптимистическим настроем рухнул опять спать, однако уже через полчаса был разбужен песнопениями одуревших от водки полярников. Настолько одуревшими, что я даже не смог узнать их по голосам. Песня была престранная:
На острове Туле живёт мой КорольНа острове Туле!Не мёртв он, но спит под Волшебной ГоройНа острове Туле!Плыву к берегам, где пройдёт моя больНа острове Туле!Я нем, но пою по дороге домойНа острове Туле!
Заснуть так и не получилось — лишь проворочался несколько часов. Я плохо соображал, ноги были ватными, когда утром Евдокимов отыскал меня в зверинце — я кормил голубей.
Неуклюжие извинения слушал вполуха, кивал невпопад. Мне было всё равно: «Это долго не продержится. Через несколько дней — а, может, и часов — он опять сорвётся. На меня, на кого-то другого — какая разница. Возможно, даже побьёт. А то и убьёт. Меня убьёт».
Почему-то эта мысль не принесла страха.
- Я всё не пойму, как оно лучше-то постоянно сдерживать себя. Как? Так или эдак?
Семён, похоже, каялся. Это дико смущало его. Он то пытался пригладить непослушные вихры, то теребил бороду, отпущенную по веянию полярной моды (на «Ассоль-2» только Хвичиа и Логинов ходили безбородыми, ну и я, так, с голливудской бородёнкой), однако совершенно не шедшую ему, ибо казалась приклеенной, вдобавок вопреки его шевелюре она отросла почему-то рыжей, из-за чего газотехника иногда просили поделиться хной.
- Пропитываясь ядом злобы и буйства, отравляя всё и всех вокруг себя, но тихонько тянуть, да, тихонько, всё дальше и дальше… Или же разом выплеснуть всю свою злобу, всю до капельки, в каком-нибудь бессмысленно жестоком акте выплеснуть, убийстве, изнасиловании, и потом досиживать оставшуюся жизнь в изоляции на строгом режиме, но никого больше не терзая и не отравляя…
Перекличка с моими мыслями заставила меня встрепенуться и пристально посмотреть на Евдокимова. Он воодушевился, что наконец-то добился внимания, но тут…
- Эй, лягушатник! Крылья ещё не выросли? — раздался грубый оклик.
Это горланили… голуби!
Больше всего меня поразило не то, что я услышал их, а то, что Евдокимов вроде как тоже понял, что обращаются к нему. Он съёжился, начал затравленно озираться по сторонам, дёргаясь всем телом словно ткнутая веточкой гусеница, потом застыл, переводя взгляд то на меня, то на голубей. Губы дрожали, пот градом катил по лбу. Грубый хохот — бха-ха-ха! — заставил его подскочить на месте, сорваться и угорелым пролететь между звериными боксами.
- «Лягушатник»? — повернулся я к голубям и, чтобы подбодрить себя, подбросил им зёрен проса.
Те покатились со смеху:
- Бха-ха-ха! Он самый!
- Хм, за что же вы его так? — я не знал, с чего начать.
- На сорок пятом году жизни своей героической проведал о Золотой Стране, той, что мы величаем Туле! «Туле, о, Туле, Дивный ты Остров!»
«Так вот кто мне спать не давал!» — опешил я.
Голуби тарабанили по очереди: один говорит, другие клюют зерно, воротят своими прилизанными головками — шейки и грудки поблёскивают то зелёным, то сиреневым цветом, — потом меняются. И все ни секунды не стоят на месте, туда-сюда слоняются. Возникало ощущение, что говорят все залпом.
- Вздумал махнуть туда, в Золотую Страну, да по дурости спутал с богопротивной Атлантидой, ну и направил свой «Лайтнинг» не в ту сторону. Бха-ха-ха! К счастью для себя, не долетел!
Я уже понял, что они говорят именно о Сент-Экзюпери, но на всякий случай решил уточнить:
- Если бы вы сказали, что он был Есениным, Сергеем нашим Александровичем, я бы охотнее поверил. А на Экзюпери он не больно-то и похож…
- Бха-ха-ха! А мы не больно-то похожи на рыцарей Тевтонских!
- Рыцарей… Тевтонских… — отозвался я беспомощным эхом.
- Мы — Крестоносцы! Гордо несём Крест в душе своей! «Помогать! Защищать! Исцелять!» Вот уже несколько десятков воплощений подряд искупаем вину свою! На разных континентах, в разных условиях, — то под крышами дворцов, то на помойках, — но всё время голубями появляемся мы в мире этом. А всё за то, что в году 1408 от рождества Христова по велению нашего верховного командора, Магистра Тевтонского ордена Ульриха фон Юнгингена, посягнули взять штурмом Туле, Золотую Страну, что здесь неподалёку во льдах таится.
- Ваш судья не был лишён чувства юмора, — сдержанно заметил я.
- Так ведь Ангел Господен — они все такие! Бха-ха-ха! Но это не остановило гордых Тевтонцев! Ведомо ли тебе, что на Новой Земле до сих пор находят бункеры, возведённые представителями германской расы в году 1942 от рождества Христова? Не все ещё нашли, а некоторые так и вовсе никогда не найдут! Бха-ха-ха! О, да, это всё Тевтонское наследие! Туле никому не даёт покоя! Воистину люциферианская гордыня — завладеть Туле! Ах… Какое страшное заблуждение! Но это наша последняя инкарнация! Ура! По её завершении обретём мы долгожданную свободу, и будем жить в Золотой Стране, не зная ни горести, ни печали. «Туле, о, Туле, Дивный ты Остров!»
- А что с… «французишком»?
- Экзюпери? А, ну, он тоже поселится в Стране Золотой! Как же без него! У него тоже срок заканчивается, но посмотрели бы мы на него, если бы он так же долго как мы маялся! Лягушатник, одно слово!
- Его тоже… осудили?
- Ага!
- А за что?
- Как «за что»? Бха-ха-ха! За то, что не выдержал бремени особенного человека и покончил с собой в трудный для родины час! Бха-ха-ха! За это его осудили пять инкарнаций подряд быть засранцем!
- Что за бред! Кому нужны засранцы?
- Бха-ха-ха! Божьему Промыслу, Божьему Промыслу! У Него всё предусмотрено! Если нужны голуби, то нужны и засранцы, это же очевидно! Бха-ха-ха!
Я чуть слюной не подавился.
- Кхх… Как вы, Экзюпери — и все остальные — оказались здесь? на станции? Зачем?
- Здесь все те, кто при жизни рвался в Страну Золотую! О, да! Ибо наше время пришло! Скоро нас заберут отсюда! Кстати, если нужен Есенин, поищи его среди крыс! «Я хочу быть жёлтым парусом в ту страну, куда мы плывём»! Если только ты не порешил его! Бха-ха-ха!
На меня снизошло, что я действительно усыпил кого-то, но в тот момент, признаюсь, донельзя волновал совершенно другой вопрос.
- А я? Меня тоже заберут?
- Тебя? Ты ничего не знаешь о себе? — Голуби загоготали словно дикие гуси. Потом вдруг спохватились. — Ведём себя как свиньи, бха-ха-ха! Уж прости нас, этикету не обучены, мы люди простые… Бха-ха-ха! Люди… Люди! На самом деле мы хотели поблагодарить тебя за то, что ты заботишься о нас! — они выстроились в ряд и часто-часто закивали своими головками. — Без тебя мы бы померли с голоду. Ах, мы такие прожорливые!
Так, умасливая меня, они беспардонно съехали с темы, — извиняюсь за столь недостойный неологизм. Я угрюмо заметил им в ответ, что «забочусь» о них только по одной причине: мне ведом ужас, в котором они живут.
- А так-то ещё не факт, что как-нибудь реагировал на вас. Вот.
- О, как это по-человечески, даже слишком по-человечески, — фыркнули в ответ голуби.
Мне стало неуютно от того, как хитро они начали зыркать друг на друга, поблёскивая своими глазёнками-бусинками.
- Твой случай лишний раз подтверждает, что когда у человека всё хорошо, он перестаёт быть человеком, а заботится об окружающем мире только тогда, когда приходит беда. Всё, как и говорил Мастер Чань, что родом из Чжэцзян! Бха-ха-ха! Наслышаны о твоей содержательной беседе с ним! Бха-ха-ха!
- Ну, вот что!
Но мне не удалось задать взбучку наглым птицам — раздался вой сирены. Нет, на нас не напали вражеские подводные лодки, это был условный знак. На деле зимовщики не опустились совсем уж до скотского состояния. Как в компании опытных гуляк кто-то один по жребию остаётся трезвым, чтобы потом развозить всех по домам, так один из полярников — строго по графику — нёс вахту, пребывая ни в одном глазу. По крайней мере, старался. Не пить. В его задачу входило предупреждать о посланниках из внешнего мира.
Решив, что из голубей-Тевтонцев выжал всё, я махнул рукой и отправился на разведку.
С деланным почтением они ворковали мне вслед.
Оказалось, к нам приближается караван с Диксона. Целью его был Зурбаган, а к нам они «заедут заказы закинуть». «Да какие уж тут заказы, большинство не помнит, как маму родную зовут», — посетовал «вахтенный». Он действительно был трезв — тоскливо, до отчаяния, — так, что сам не верил в это.
Начали прибираться — было замусорено, кое-где наблёвано.
Мне было приятно снова видеть вменяемых товарищей, хоть немного вменяемых.
Всё бы прошло гладко — военные спешили, хотели сразу после Зурбагана отправиться назад, поэтому не стали забирать заготовленные для отправки на Большую Землю ящики с отчётами (что-то мы да наработали), мол, на обратном пути подхватим, — однако красочную постановку трудовых будней испортил не кто иной, как Александр Фадеев собственной персоной. На глазах у ошарашенных военных он выскочил из «трюма» радиостанции, даже не прихватив верхней одежды, — после выяснилось, что перед марш-броском он порядком разгромил свою каюту, — и размахивая флагом почему-то Аргентины (после каких-то торжеств организаторы оставили нам полный комплект государственных флагов), прокричал сумеречному небу:
- «Не вижу возможности дальше жить, так как искусство, которому я отдал жизнь свою, загублено самоуверенно-невежественным руководством партии и теперь уже не может быть поправлено!»
Начальник конвоя, майор Емельянов, только и нашёлся сказать:
- Ну вы это, пейте-то поменьше.
И быстренько — от греха подальше — забрался в вездеход. Машины тронулись.
А Фадеев продолжал:
- Там, за льдами, вижу я Страну Золотую! Землю Санникова! — Он уже более не смотрел на небо, а вперился стеклянным взглядом именно туда, где, если рассуждать здраво, и была бы Земля Санникова, если бы она действительно существовала, — Мы разучились быть людьми! Слышите, люди? Мы! разучились! быть! людьми! Нам нужна Великая Цель, чтобы снова стать людьми! Не как БАМ, мать его за ногу, ве-ли-чест-вен-не-е! Нам нужна Земля Санникова!
Надо сказать, зрелище было эпичное: сумерки, рокочущие, все в снегу вездеходы, режущий свет прожекторов — и старающийся перекричать их полуодетый пьяный безумец.
- Команда! Слушай своего капитана! Курс! на Землю Санникова!!! — взвыл Фадеев вслед исчезнувшей технике.
Агеев попытался увести идейного вожака, однако Александр Александрович оказал сопротивление. Он начал беспорядочно махать руками, давая понять, что ради вожделенной цели готов на всё. При этом он отчаянно голосил — Земля Санникова звала и манила, теребя душу и не давая покоя. Наиболее вменяемые бросились на помощь растерявшемуся Александру Дмитриевичу, однако натолкнулись на неожиданное препятствие в лице группы других полярников, вставших на позицию, что «у капитана жар» и, следовательно, его нужно «чуток остудить». Полагаю, их замысел заключался всего-навсего подержать Фадеева на холоде, пока тот не перестанет буйствовать. Увы, их действия были неверно интерпретированы остальными, в панике решившими, что те преследуют цель заморозить начальника насмерть.
Произошла кровавая стычка. В частности, Замину почти сразу же сломали нос — он вцепился в Фадеева и не отпускал его.
Но хуже всего было то, что иные работники действительно послушались приказа. Один рванул вперёд, в сумерки, пробормотав перед этим нечто сакраментальное вроде «Человек — не Бог весть что рядом с замечательными зверями и птицами». Не знаю, как его звали. В этой жизни звали. За ним, конечно, побежали, и таки догнали, однако не нашли ничего лучше, кроме как повалить лицом прямо в сугроб. Попутно выяснилось, что некоторые из преследовавших его на самом деле держали в уме другую цель — они побрели дальше. К Земле Санникова, надо полагать.
То был полный бедлам. Не исключено, что дело закончилось бы смертоубийством или, как минимум, несколькими обморожениями, если бы не Сакура, которая принялась… собаки ведь лают? но она — я был в этом уверен! — звала, звала кого-то по имени — я сразу понял, что это имя.
- Ридван! Ридван! Ридван!
Полярники завертели головами в её сторону, и все они — нисколько в этом не сомневаюсь — слышали то же, что и я.
Как Ассоль звала «Ридван!»
На лающую собаку так не реагируют.
И он пришёл из сумерек, появился ниоткуда — я видел гигантскую фигуру — должно быть, все видели великана, ибо замерли и притихли, а взгляды были вверх устремлены — и страх подкрался к нам, неведомый доселе страх — вовсе не ужас, вовсе не животное предчувствие неминуемой смерти или плотских страданий — это было как если бы какое-то спрессованное до самой точки Величие, нечто в порядки раз более грандиозное, нежели человек, вдруг стало бы одновременно давить снаружи и разрывать изнутри твой мозг — и все мы видели — ах, в следующий момент увидели — словно ясным солнечным днем увидели — что это человек — такой же, как и мы — он идёт к нам, а взор его печален и скорби преисполнен — но это немыслимо гордый взор, неземному созданию принадлежащий.
И я услышал шёпот полярников — или, быть может, их мысли, ибо сомкнулись уста, словно раскалёнными скобами скованные: «Санников, это Санников! Прости нас, Господи, грешных», — а стоявший рядом со мной Евдокимов, вялый как нанюхавшаяся лаванды моль, промолвил безучастно: «Это он мне сказал, что в прошлой жизни я был французским лётчиком».
И в следующее мгновение все словно ото сна встрепенулись — кто поднялся со снега, кто опустил занесённый кулак — как в замедленной съёмке — все развернулись и побрели к себе в каюты, — как дети малые от укора воспитателя, укора сдержанного, безмолвного, но беспощадного и пронзающего насквозь — укора-в-сердцах — все пошли прочь, послушно и покорно.
С тех пор — по крайней мере, всё то время, что мне было отведено жить на станции — среди зимовщиков воцарились былые мир и согласие. Почти. Пить не прекратили, но до скотства более не опускались. Санникова же никто не поминал — ни словом единым. Даже Валентин Витальевич, и тот больше не заикался о его канонизации, хотя вот уж действительно славный повод был! Только однажды кто-то из полярников ни с того, ни с сего вдруг сказал, что «в тот самый день» видел на месте нашего маяка пылающее синим пламенем огромное распятие. И сразу дёрнулся, словно язык прикусил. Кто-то успел кивнуть в ответ. Но больше ничего.
Но тогда, в тот момент, я остался один перед ним, один на один.
Нет, не один — позади меня безмолвно стояла Ассоль, а в дверях замер Артур.
Он обратился именно ко мне — он говорил медленно, словно через силу, как будто на чуждом для себя языке. Увы, не Вселенскую Мудрость преподнёс он мне.
- Тебе нельзя здесь больше оставаться. Скоро караван пойдёт назад. Уезжай. Лёд! Это единственный безопасный путь.
- Зачем уезжать? Я не могу! Я здесь ещё нужен!
Возмущение, обида, гнев заклокотали во мне. Меня выгоняли, словно непослушного ребёнка гнали прочь. А я даже не знал, за что.
- Всё, что мог, ты уже сделал.
- Но я ничего не сделал! — Действительно, что я сделал? о чём он? — И я не могу просто так бросить… ни людей, ни зверей.
- Мы не можем тобой рисковать.
- Не понимаю…
- В твоих силах свершить Великое Деяние. Но среди обитателей станции есть предатель. Его цель — уничтожить тебя. Погубить всех. Скорбим, мы не знаем, кто он.
- Какое деяние? Какой предатель? За что меня уничтожать?
- Уезжай. Ты вернёшься сюда потом и сделаешь то, что предначертано.
- Но послушай! Ещё один вопрос! Ну, пожалуйста! — Мне было страшно задавать этот вопрос. — Только один! Кто я?
Санников едва заметно мотнул головой.
- Уезжай.
И исчез.
* * *
Сакура и Капитан выжидающе смотрели на меня, как и положено преданным домашним любимцам… или… Ассоль соединила ладони в молитвенном жесте, а Артур нетерпеливо махал рукой — звал внутрь, в тепло. «Я понимаю, я понимаю!» — пронеслась в голове молнией мысль. Но почему вдруг? Из-за… вечного страха? Ужаса, что истерзал душу? Может, на это и намекал Лянцзе? Но что хуже всего… вдруг это… пройдёт? Много ли у меня времени? Лучше не искушать судьбу — и я побежал к Шмоло.
Ицхак Лурия молился. Привычно молился. Поэтому-то он никогда ни на кого и не реагировал.
- Рабби, простите, что отрываю вас от молитвы. Мне нужно задать вам несколько вопросов. Мне довелось поговорить с Лянцзе, и он…
- Ах, этот хитрец никогда ничего толком не говорит, — Шмоло обернулся ко мне, но без всякого энтузиазма обернулся, словно лишь убедиться, что я не тот, кого он ждёт. Взгляд его блуждал бесконечно далеко.
- Ну, да, от голубей, то есть Тевтонцев, — каббалист слегка поморщился, — я узнал гораздо больше.
Лурия смолчал и… как ни в чём не бывало вернулся к своей молитве. Так продавец отворачивается от припозднившегося покупателя, ради которого не хочется открывать дверь с уже вывешенной табличкой «Закрыто». Я пошёл козырями.
- И ещё я говорил с Санниковым!
- Ты беседовал с самим… Привратником? — на этот раз Лурия даже поднялся с колен. — Странно, обычно он является только во снах. — И добавил едва слышно, так, что я еле уловил, — Ах, если бы только Ангелы являлись во снах… — Мистик пытливо посмотрел на меня.
- Ну, если честно, явился он не только мне. Он… усмирял.
- Ах вот как. Значит до этого уже дело дошло, — Лурия, казалось, был готов к этому.
- Но беседовал он только со мной. — Боюсь, я сказал это хвастливо. — Он сказал, что здесь, на станции, есть предатель. И он может всех погубить.
- Скверно, ах, скверно, — лицо каббалиста стало пепельно-серым, — Мне следует больше молиться о Земле Обетованной.
- Что погубить? Рабби, что происходит? Объясните мне!
Он горько усмехнулся.
- Нет занятия труднее и неблагодарнее, чем объяснять Волю Господа.
Я испугался, что Лурия снова покинет меня — на пару мгновений показался Шмоло. Но мистик вернулся. Вопросы, нужные и ненужные, важные и глупые, заскакали в голове, налезая друг на друга.
- Откуда берётся страх? Почему мы все страдаем?
- Страх — это естественная реакция на них. На их атаки. Ты весьма метко называешь происходящее… приступами.
- На них?
- На демонов. Гостей из самых низких областей тонкой сферы.
- Что им нужно?
- Рай. Земля. Даже Ад, если таковой существует. Души. Люди. Даже самые отъявленные негодяи. Всё, им нужно всё. Они приходят и пожирают всё.
- Как их победить?
- Ах, этого даже Ангелы не знают. Неужто ты думаешь, что если бы они знали, они бы уже давно не победили Ð