Комментарий | 0

Гарвардские стихотворения Т.С. Элиота (1907 – 1910)

 
 
 
 
Т.С. Элиоту 10 лет. 1898.
 
 
 
От переводчика
 
Стихотворения этого цикла написаны Т.С. Элиотом в студенческую пору, когда их юный автор проходил обучение в Гарвардском университете. Впервые опубликованы в литературном журнале «The Harvard Advocate», редактором которого начинающий поэт был в течение двух лет. Гарвардские опыты не включены в академические издания произведений Т.С. Элиота, согласованные с автором: ни в Collected Poems, ни в Complete Poems and Plays. Их переводы до недавнего времени не входили и в русскоязычные издания поэта.
Гарвардская тема занимает в биографии Т.С. Элиота заметное место: в его стихах многое помогает прояснить знание их образовательного и мировоззренческого базиса, который как раз начал закладываться в период обучения в старейшем американском университете. Получив достойное домашнее образование благодаря усилиям литературно-одаренной матери, Т.С. Элиот сначала обучался в Академии Смита в Сент-Луисе, откуда перебрался в Мильтон (штат Массачусетс), а после окончания в Мильтоне частной школы в 1906 г. поступил в Гарвардский университет, где получил степень бакалавра уже в 1909, т.е. за три года вместо положенных четырех. В Гарварде поэт изучал философию и литературу, прежде всего, шекспировской эпохи. Его наставником стал видный американский философ и литератор Джордж Сантаяна, к этому времени опубликовавший шеститомную «Жизнь разума». Именно он, помимо прочего, мог пробудить в Элиоте интерес к восточным учениям и духовным практикам. Этот интерес со временем развился и оказал существенное влияние на семантику главной поэмы Элиота – его прославленной «Бесплодной земли» (“The Waste Land”, 1922).
В дебютных сочинениях поэта, написанных в гарвардский период, иронично обыгрываются ходовые темы и метафорические шаблоны романтической и символической поэзии. Это скорее виньетки, пробы пера или «упражнения для беглости пальцев», как сам Элиот назовет подобные сочинения позднее. Собственный неповторимый стиль еще не выработан, хотя уже чувствуется его предвосхищение и узнается характерный авторский почерк.
В 1909 – 1910 учебном году поэт работал в Гарварде ассистентом по философии, а следующий год провел в Париже, продолжая изучать философию и языки в Сорбонне. В частности, посещал лекции философа-интуитивиста Анри Бергсона. В 1911 г. вернулся в США и три года посвятил индуизму и санскриту в докторантуре Гарварда. Однако к началу Первой мировой войны окончательно перебравшись в Старый Свет и обосновавшись в Лондоне, Элиот забросил диссертацию, читать которую, по его собственному признанию, было невозможно, и поставил крест на академической карьере, предпочтя ей литературное поприще…
 
 
 
Песня
 
Когда мы через холм брели домой,
Листва ещё не сыпалась с ветвей;
Казался ветер деликатней и нежней:
И паутинку разорвать он не посмел.
 
И куст стоял, украшенный весной,
Его цветов не потревожил суховей.
Но диких роз венок в руке твоей
Увял, и прежний цвет их потускнел.
 
24 мая 1907
The Harvard Advocate: Volume 83, no. 6, p. 93
 
 
 
 
Песня II
 
В пространтво и время, по словам мудреца,
Тварь отторгнута от бытия.
Однодневка живёт, не предвидя конца,
Также долго, как ты или я.
Так давай будем жить, пока бьются сердца,
Пока живы для ночи и дня,
Ибо время бежит – не настичь беглеца,
Пусть философ оспорит меня.
 
Цветы, что послал я, когда роса
Трепетала на листьях лоз,
Завяли, как только дикарка-оса
Принялась за шиповник всерьёз.
Так пойдём же вновь на луга и в леса,
Что увяло, не стоит слёз,
Пусть цветов любви неприметна краса,
В горнем мире ей место нашлось.
 
3 июня 1907
The Harvard Advocate: Volume 83, no. 7
 
 
 
 
Перед наступлением утра
 
На востоке цвет дыма смешался с цветом огня,
И цветы на окне потянулись к бликам зари,
Лепесток к лепестку, в ожидании дня,
Свежие цветы, увядшие цветы, соцветия зари.
 
Эти утренние цветы и цветы минувшего дня,
Их ароматы скользят по комнате в час зари,
Миг расцвета и миг увяданья для,
Свежие цветы, увядшие цветы, соцветия зари.
 
13 ноября 1908
The Harvard Advocate: Volume 86, no. 4
 
 
 
 
Дворец Цирцеи
 
Вокруг её источника, чьи песни
Поют страдальцы, заглушая голос боли,
Цветы, что человеку неизвестны.
В их лепестках сгустился пурпур яда,
Буреют пятна, как ожоги и мозоли.
Цветы растут из самых лимбов Ада.
Вернуться в этот край не в нашей воле.
 
Пантеры, выспавшись, выходят из берлог,
И лес становится всё гуще, всё темней,
Питон размякший, утомлён и изнемог,
Лежит на лестнице, что нас приводит в сад;
Павлин расхаживает чинно вдоль аллей,
И отовсюду их глаза на нас глядят –
Тот взгляд давно знаком и стал смелей.
 
25 ноября 1908
The Harvard Advocate: Volume 86, no. 5
 
 
 
 
На портрете
 
Роем сумрачных грёз, нам неведомых, окружена –
В них всего лишь усталого могза вялый каприз, –
Вдалеке от толпы, что снуёт за окном вверх и вниз,
В час вечерний в комнате уединилась она.
 
Не как изваянье богини, спокойна и холодна,
Но скорей мимолётна, как будто, желая пройтись,
Углубились вы в лес, и в виденье внезапно сплелись
Ваши смутные думы на грани яви и сна.
 
Не коснётся губ её и утончённых рук
Ни минутная радость, ни горесть, ни злость, и от нас
Тайны сердца надёжно сокрыты во тьме её глаз,
Не вмещает её наших слухов и домыслов круг.
 
А на жёрдочке попугай, молчаливый шпион:
Не отводит он глаз, всё глядит на неё, изумлён.
 
26 января 1909
The Harvard Advocate: Volume 86, no. 9
 
 
 
 
Песня III
 
Манит лунный цветок мотылька,
Мгла ползёт с побережья морского,
Гигантская птица, белоснежная сова
Соскальзывает с ветки ольховой.
 
Цветы, что ты, милая, держишь, белей
Белой мглы побережья морского.
Но найдутся ль в букете твоём для меня
Цвета тропиков – алый, бардовый?
 
26 января 1909
The Harvard Advocate: Volume 86, no. 9
 
 
 
 
Ноктюрн
 
Ромео, grand sérieux,[1] докучливый, смешной,
Сняв шляпу, мучая гитару, у ворот
С Джульеттою амурную дискуссию ведёт,
Как водится, под скучной, но приветливой луной;
Мотив заезженный врезается в их вялый разговор,
Банальный и не предвещающий грядущую беду,
Я за стеною как подосланный слуга чего-то жду,
Удар, – и леди в обмороке, сражена в упор.
 
Эффектней смотрится под лунным светом кровь…
Герой лишь усмехается; из-под опухших век
Взгляд устремлён к луне, неистов и суров,
(«Любовь в недельный срок?» – К чему «любовь навек»?),
Покуда чтицы не потонут в бурных реках слёз и слов:
«Такой развязки ищет истинно влюблённый человек!»
 
12 (или 20) ноября 1909
The Harvard Advocate: Volume 88, no. 3
 
 
 
 
 
Humouresque[2]
 
В духе Лафорга
 
Одна из моих кукол вечным сном
Уснула, не успев пресытиться игрой,
Но телом ослабев, как, впрочем, и умом,
(Пружинный jumping-jack[3] имел каркас такой).
 
Но облик умершей марионетки сей
Мне всех иных милей: пусть зауряден он,
И память не найдёт примет знакомых в ней.
Гримасой глупой рот комично искажён;
 
Полуразбойный, полужалкий вид,
Уста цедят мотив, невнятный, как во сне,
«Кто-дьявол-как-не-ты» – взгляд сверлит и горит;
Его посыл прочтут, быть может, на луне.
 
Велеречивый дух, оставлен нынче он
Средь хлама бесполезного и ветхого трепья:
«Уже второй сезон излюбленный фасон,
Новейший стиль, на всей земле, ручаюсь Я.
 
Людей бы выделить в особый вид иль класс!»
(С презреньем лёгким зажимая нос).
«Ваш чёртов лунный свет несноснее, чем газ
В Нью-Йорке нынешнем» – и дальше понеслось…
 
Марионетки логика… Посылки неверны
Все до одной; как мир, нелеп и стар
Герой! С какой звезды, какой чужой страны?
Пусть так, но маска… до чего bizarre![4]
 
12 января 1910
The Harvard Advocate: Volume 88, no. 7
 
 
 
 
 
Сплин
 
Воскресенье: привычно-унылая процессия
Воскресных легко узнаваемых лиц,
Приличий, шёлковых шляп и шляпок девиц,
Повторяемость коих – как чередованье булыжников и черепиц –
Ввергает в депрессию,
В круговорот беспричинных сомнений, тревог и обсессий.
 
Вечер, свечи и чай!
Прогулка котов и детей вдоль аллей;
Против вялого сговора обыкновенных вещей
Бессильна хандра, настигающая в этот час.
 
И Жизнь, серенькая и убогая,
Привередливая, апатичная, изнывающая в тоске,
Замирает, с парой перчаток и шляпой в руке,
Не терпящая отсрочки, даже минутной,
В галстуке и сюртуке – педантично-строгая,
Замирает на пороге Абсолюта.
 
26 января 1910
The Harvard Advocate: Volume 88, no. 8
 
 
 
 
Ода
 
В час, когда мы тебя покидаем, Любезный наш Гарвард,
Прежде чем встретить назойливых лет наступленье,
Ждём под сенью твоей, что в соседстве с тобою расстают
Наши суетные сомненья и опасенья.
И мы внемлем, как внемлют твои сыновья, уповая:
Ты, нас в путь отпустив, нам даруешь благословенье,
От тщеславных надежд, что журчат под твоими стопами,
Обращаясь к общему прошлому в размышленье.
 
Ибо все эти годы, что завтрашний день растеряет,
Были попросту мы не способны к тоске и унынью,
И куда бы не двинулись мы, пусть же в нас пребывает
Всё, чем дорог нам Гарвард, чем станет для нас он отныне.
И лишь годы, что всё разрушают и перетирают,
Нам покажут, оставив от прошлого пепел и дым,
Чем обязаны мы – пред грядущим, насущным, минувшим –
О, Любезный наш Гарвард, тебе и стенам твоим.
 
 
24 июня 1910
The Harvard Advocate: Volume 89, no. 8
 
 
[1] Сверхсерьёзный (франц.).
[2] Юмореска.
[3] Прыгун (англ.).
[4] Странный, причудливый (франц.).

Необходимо зарегистрироваться, чтобы иметь возможность оставлять комментарии и подписываться на материалы

X
Загрузка
DNS