Онтологические прогулки

4. Истина как предчувствие. Очевидность невероятного

(Продолжение)

Бесконечность как содержание ума

Что можно считать существующим?

Объявив релятивизм описаний, мы потеряли возможность однозначно определять, что можно считать существующим, и время сделать предварительные выводы из этой потери. Утратив определённость, мы приходим к тем же выводам, к которым пришёл Парменид, открыв понятие бытия-реальности,[1] «того, что есть» как недифференцированной полноты существующего. Это объект божественного знания. Соответственно, предельным итогом познания должно стать некое недифференцированное представление. Это полнота и совершенство знания, содержательная неопределенность, которую не высказать, но от которой можно снизойти к частному, подразумевая частное как актуализацию это полноты. Мы делаем это через свою природу не задумываясь, в самом акте мышления. Но с абсолютной точки зрения ничто конкретно нельзя назвать существующим, что, конечно, не отменяет существование «вообще». Проблема в том, что, кому и как представляется. Как в приведённом ранее примере со всадником, мы не знаем, кто перед нами, всадник или мифический кентавр, однако объект не лишится существования из-за нашего невежества: не существовать и не иметь описания – не одно и то же.^[2]

Мы утратили представление о истинно существующем. В бытовом понимании существует то, что есть в наличии на «сейчас», но «сейчас» это предельно дифференцированный момент времени, а каждый следующий момент приносит иное. И то, что какое-то мгновение назад казалось незыблемым, уносится водами реки забвения. Если абстрагироваться от чувственно-познаваемого, то останется только этот абстрактный принцип изменчивости: πάντα ρεῖ.[3] Это уже к Гераклиту.

О мышлении бесконечности

Мы говорим о предельно иррациональном, о бесконечности. Бесконечности в нашем чувственном опыте нет и, как уже было не раз сказано, на неё указывают только наши впечатления: ум «знает» бесконечность из своего внутреннего опыта.[4] Но можно ли мыслить бесконечность, и что значит «мыслить бесконечность»? Как вообще можно мыслить немыслимое? В мышление мысль движется от образа к образу, и как это можно представить бесконечным? Как нескончаемое движение до изнеможения?[5] Древняя Русь знала стиль «плетения словес»,[6] как стремление выразить невыразимое: что бы не было сказано, этого всегда недостаточно, и неохватная полнота требует продолжения. Но нескончаемыми могут быть только наши слова, произнесённые с вдохновением и энтузиазмом. Бесконечность нельзя мыслить как нескончаемость, как то, что никогда не достигает цели. Бесконечность можно мыслить как бесконечность содержания, в которую разрешается всё мыслимое. Не как опустошающую усталость от нескончаемой череды слов или смыслов, а как озарение, как новое, нерефлексивное понимание.

Всё существующее, возникшее, сотворённое – определено, значит не беспредельно (здесь лучше использовать этот синоним). Определённое предполагает границы и как следствие – множественность, а в нашем случае мы имели бы дело с бесконечной множественностью. Это не кажется чем-то возможным, как невозможно число, равное бесконечности. Тем более, что речь идёт о мышлении (обычно своё мышление мы и переносим в онтологию как принцип), а здесь нам понятно больше. В частности мы знаем, что никакие усилия не могут приблизить нас к бесконечности: долгая, долгая дорога никогда не достигает цели. Но, отрицая бесконечную множественность, мы вынуждены отрицать и определённость, безусловно связав бесконечность с неопределённостью. По сути, неопределённость является другим выражением бесконечности. Неопределённость в бесконечности и бесконечность неопределённости – это и есть совпадение абсолютного минимума и абсолютного максимума в пределе, о котором когда-то поведал нам кардинал Николай делла Куса, но их единство – только в мышлении, в реальности это одно, это неразделимо. И объединять здесь нечего. Различать же их требует не реальность существующего, а возможности нашего понимания.

Беспредельность, синоним бесконечности, лучше выражает сказанное выше, так как предполагает отсутствие пределов как внутренних (неопределённость), так и внешних (нескончаемость), но в русском языке в этом значении привычно употребляется «то, что не имеет конца». Беспредельность (то, что не имеет пределов) семантически включает в себя единство неопределённости и бесконечности. Бесконечность оставляет место для бесконечной множественности, которую исключает беспредельность. Бесконечность смысла – в его беспредельности. Итак, бесконечность можно мыслить как неизменность неопределённого. Бесконечность можно постигнуть только в недвижении ума, в его безмолвии.[7] Безмолвие – вербальное выражение бесконечности. Безмолвие не молчание: безмолвие – когда невозможно высказать, молчание – когда нечего сказать. Безмолвие ума – это залог истины, возможность её предчувствия. Рефлексия разрушает безмолвие, ведёт к редукции и утрате ясности. Но в этом и диалектика познания.

Ум, созерцающий реальность, как самого себя.

Безмолвный невозмущённый ум смотрит в зеркало собственного отражения, определяя его как совершенство реальности. Ум, созерцающий реальность, как самого себя. Ум как реальность, доказанная через картезианскую убеждённость. Наши представления неизбежно антропоморфны, ибо такова наша природа, и тайна существования мира за пределами этого герменевтического круга остаётся нераскрытой. Однако ум утверждает нас в реальности: если я мыслю, я существую, существует и реальность, данная мне уже в самом факте моего мышления. Я понимаю, что мир на мне не заканчивается, и предполагаю реальность за пределами моего «я», моих мыслей, моих ощущений. Самое простое – экстраполировать себя-реальность за свои пределы, видеть мир как своё продолжение: такая детская идеализация отношений «я – мир». Со временем, с трудностями жизненного опыта, с обучением эта экстраполяция корректируется, превращаются в рабочее представление зрелого человека. Это в общем случае. Мы же говорим об экстраполяции своих надежд и ожиданий, которая ведёт нас к поиску того, что как-то было названо таинством гармонии, пониманию основы существования этого мира, его исходной природы, убеждённо предполагая общий её источник. Важный вывод из сказанного заключается в том, что мир, космос, гармония, так восхищающие нас при взгляде в звездное небо, обнаруживается, внутри нас самих. Мы узнаём их, обращаясь к окружающему нас миру, желаем узнавать, стараемся найти их в ином, как нечто сродное, важное и дорогое нам. Однако простая проекция на внешний мир обернётся разбитой иллюзией. Такой же иллюзией может оказаться и наше мнение о себе: мы испытываем мир, мир испытывает нас. Но если стойко преодолеть разочарования, сберегая заложенное в нас, это становится основой нашего стремления, по сути, началом поиска себя в этом мире. Здесь выбор и следование своей склонности, и тому, что эта склонность определяет.

О том, что образует образование

Смысл рождается из беспредельности семантического поля как результат волевого усилия мыслящего. Но семантическое поле, подобно Апейрону Анаксимандра, хранит в себе не готовые решения, а содержит возможности, большинство которых так и останутся невостребованными. Совсем как волновая функция в квантовой механике, и здесь это только образ. Этот избыток обеспечивает свободу конструирования описания реальности, которое становится основой культурного своеобразия. Как будет разрешено семантическое поле, зависит от многих факторов, определяющий из которых природа мыслящего. Согласно этой природе образы возникают на основании чувственного опыта и обретают смыслы в результате спекулятивного мышления.

Обучение, вернее образование в точном семантическом значении этого слова, предполагает обратный процесс. Это введение в семантическое поле, структурированное предыдущими поколениями. Динамическая неопределённость полноты представления, разрешающаяся в неразличимое единство представления – цель любого качественного познания, а на «ремесленном» уровне может быть названа профессионализмом. Профессионал – не тот, кто знает готовое решение на каждый возможный случай своей деятельности (это невозможно), а тот, кто способен разрешить практически любую нестандартную ситуацию в своей профессиональной области, исходя из полноты своего знания. Это профессиональная, научная, какая угодно интуиция. Интуиция – видение целостности, предчувствие полноты знания. Без интуиции, предваряющей знание, нет познания. Без этой специальной интуиции – это обычная информированность, или же начётничество: читая справочники, профессионалами не становятся. Герменевтическая завершенность возникшей интуиции и приобретённого знания и есть настоящая цель образования.

Заключение

Мы идём со стороны чувственного познания навстречу своей интуиции. Это создаёт картину, которая считается научной, но строится она на способности видеть объекты фактически на основании нашей природы. Наглядность, скомпрометированная в квантовых экспериментах, по-прежнему составляет основу научного метода, без неё он был бы невозможен. Этот призрак наглядности заставляет буквально комментировать результаты исследований, что часто приводит к курьёзам. Но наглядность это эквивалент чувственности, доказательность перед нашими органами чувств и без неё положительное познание невозможно. В идеале наука продвигается последовательно от горизонта к горизонту, отвоёвывая у невежества всё новые области возможного знания, но научный метод лишь расширение наших ограниченных возможностей: приборы и научные методы являются только экспансией нашей чувственности в глубину природы и не несут в себе безусловности объективного знания. Можно говорить об ограниченной достоверности научного познания,  об объективности нашей субъективности, но онтологическую картину мира на этой основе сконструировать не получится. Либо же это будет очередная спекулятивная конструкция, построенная на нарушении научных принципов. На каких основаниях физические законы сопоставляются с нравственностью, сознанием, любовью, деятельностью ума (не функционированием мозга)? Каким образом из них выводится идея свободы или угроза несвободы? Почему химические реакции и физиологические процессы, которые могут сопровождать эти действия и состояния, объявляются первичными, причинами наших эмоций, и даже убеждений? Ведь никаких серьёзных, научных данных для подобных выводов нет.

Конечно, если бы не уверенность в возможности открывать тайны мироздания, по сути, разрешать с помощью чувственного познания онтологические вопросы, наука превратилась бы в ремесло, и её обаяние не выходило бы за рамки профессиональных интересов. Вероятно, не будь этой «теургической» сверхзадачи, число талантливых учёных, проявивших себя, было бы меньше. Астрофизика, космология, квантовая механика и т.п. замещают тоску по метафизике, дают сходное восхищение в предчувствии открытия тайны. «Все мы буквально дети звезд, и тела наши созданы из звездной пыли», — с восхищением пишет Лоуренс Краусс во вступлении к своей книге «Вселенная из ничего».[8] Все эти споры о началах, скрытые научной тематикой, следует рассматривать с этой точки зрения. Но ведь это не о научном знании, а о взглядах, о мировоззрении, а более о поиске опоры для своих априорных убеждений. Однако отказ от поиска «конечной истины» для многих воспитанных в научной парадигме может оказаться недопустимым.

Мысли о месте человека в мире и о самом этом мире развиваются из самого человеческого стремления иметь об этом ясность. Это его воля и его антроподицея. Поиск научной «конечной истины» – это фактически претензия на мессианство, на решение задачи, которая превышает возможности чувственного познания и в сферу научных проблем не входит. Другими словами, имея возможности дать развёрнутые ответы на вопрос, «каков этот мир» и «какие мы», наука не в состоянии ответить на вопрос «что есть этот мир», «кто мы», «зачем мы существуем». Поэтому инструкций в области мировоззрения и морали на основе сциентизма выглядят противоестественно.

Онтология требует спекулятивного мышления и является метафизикой по существу. Даже если эту метафизику наполнить наукообразием, она не потеряет своего спекулятивного характера. А значит и попытки создания «научной метафизики» (фактически научного мировоззрения с религиозными задачами) окажутся весьма сомнительным предприятием. По сходной причине, не выдержав противостояния с экспериментальной наукой, развалилось величественное здание схоластики. Любая другая попытка соединить онтологию и научную эпистемологию в единое мировоззрение, надеясь на непротиворечивость результатов такого насильственного объединения, окончится подобной неудачей: они могут сосуществовать только как дополнительности. Каждое на своих основаниях.

(Продолжение следует)